Джозеф Антон

Афиши у Красного форта приглашали на вечернее светозвуковое шоу. «Если бы мама была здесь, — вдруг сказал Зафар, — она обязательно бы пошла». Да, подумал он, пошла бы. «А ты знаешь, — ответил он сыну, — ведь она здесь была». И он принялся рассказывать Зафару про ту поездку в 1974 году, вслух вспоминать, как его мама отозвалась о том и об этом — как ей понравились безмятежность тут, шумная суета там. Их приезд приобрел новое измерение.

Он заранее знал, что первый раз будет самым сложным. Если сейчас все пройдет хорошо, дальше будет легче. Второе посещение? «Рушди снова в Индии» — не такая уж новость. А третье — «Да, кстати, он опять здесь» — вообще, пожалуй, на новость не тянет. В долгой борьбе за возвращение к «нормальности» привычка — и даже скука — была полезным орудием. Он намеревался скукой принудить Индию к покорности.

Его охранники прокручивали в голове кошмарные сценарии с участием беснующихся толп. В Старом Дели, где живет много мусульман, они нервничали сильнее всего, особенно когда кто-нибудь из встречных узнавал его и не догадывался это скрыть. «Сэр, вас узнали! Сэр, они поняли, кто вы! Сэр, они произнесли вашу фамилию, сэр! Произнесли фамилию! Сэр, пожалуйста, шляпу!»

Официальная Великобритания старалась держаться от него подальше. Колин Перчард, глава Британского совета в Индии, отказался предоставить ему помещение Совета для пресс-конференции. Сэру Робу Янгу, высокому комиссару Великобритании, Форин-офис предписал не иметь с ним дела. Он старался не обращать на это внимания, напоминая себе, почему он приехал на самом деле. Писательская премия Содружества — только повод. Сама эта поездка с Зафаром — вот его подлинная победа. Индия — вот его премия.

Они отправились в автомобильную поездку: Джайпур, Фатехпур-Сикри, Агра, Солан. На дорогах было больше грузовиков, чем он помнил по прошлым годам, намного больше, гудящих и смертельно опасных, часто эти машины ехали не по своей полосе прямо на них. Каждые несколько миль виднелись обломки, оставшиеся после лобовых столкновений.

Смотри, Зафар, вот усыпальница знаменитого мусульманского святого; все водители грузовиков тут останавливаются и молятся об удаче на дороге, даже индуисты. Потом садятся обратно в кабины и продолжают дико рисковать своей жизнью, да и нашей тоже. Смотри, Зафар, вот трактор с прицепом, набитым людьми. Перед выборами сарпанчи (старосты) всех деревень получают приказы доставлять такие прицепы с людьми на политические митинги. Для митингов в поддержку Сони Ганди норма — десять прицепов с деревни. Люди уже настолько разочаровались в политиках, что по доброй воле никто на митинги больше не ходит. Смотри, вот в поле дымят, отравляют воздух трубы печей для обжига кирпича.

За городом воздух получше, но все равно не очень-то чистый. А в Бомбее с декабря по февраль самолеты, вдумайся, не могут из-за смога ни садиться, ни взлетать до одиннадцати утра.

Каждую сотню ярдов — знак: STD-ISD-PCO. РСО означает personal call office (персональный переговорный пункт): теперь каждый может войти в любую из этих кабинок, позвонить в любое место Индии и даже земного шара и расплатиться при выходе. Это была первая коммуникационная революция в Индии. Через несколько лет там произошла вторая, и сотни миллионов сотовых телефонов позволили индийцам общаться друг с другом и со всем миром так свободно, как никогда раньше.

Зафару скоро должно было исполниться двадцать один — возраст совершеннолетия. Поездка с ним в Солан, на их отвоеванную виллу, была волнующим событием. Когда-нибудь она перейдет к Зафару и маленькому Милану. Они станут четвертым поколением семьи, приезжающим в эти места. Семью сильно раскидало по свету, и этот маленький участочек преемственности был очень дорог.

Воздух посвежел, на крутизне, клоня вершины, высились большие хвойные деревья. В закатных сумерках наверху показались огни первых горных курортных городков. Проехали узкоколейку, по которой медленно, картинно полз поезд в Симлу. Остановились у дхаба (закусочной) около Солана, чтобы поужинать, и владелец был очень рад его увидеть. Кто-то, подбежав, попросил автограф. Он проигнорировал выражение хмурой озабоченности, появившееся на лице Акшея Кумара, который возглавлял группу охраны. В последний раз он был в Солане в двенадцать лет, но сейчас чувствовал себя тут как дома.

К Анис-вилле подъехали уже в темноте. От дороги к ней пришлось спуститься по лестнице из 122 ступеней. У подножия лестницы была калитка, и Виджай официально ввел его в дом, который он отвоевал для семьи. Подбежал чаукидар (сторож) Говинд Рам и, к изумлению Зафара, наклонился до земли, чтобы коснуться их ступней. Небо было полно пылающих звезд. Он в одиночку прошел в сад за домом. Ему необходимо было побыть одному.

В пять утра его разбудили усиленные электроникой музыка и пение из индуистского храма на той стороне долины. Он оделся и в рассветной полутьме обошел вокруг дома. С его высокой крутой розовой крышей и маленькими башенками по углам, дом выглядел красивей, чем он помнил, красивей, чем на присланных Виджаем фотографиях, и вид на холмы был ошеломляющим. Он испытывал очень странные ощущения, гуляя вокруг малознакомого ему дома, который тем не менее принадлежал ему.

Они провели б'oльшую часть дня, слоняясь по территории, сидя в саду под большими старыми хвойными деревьями, подкрепляясь яичницей, которую Виджай приготовил по особому рецепту. Поездка оправдала себя — он видел это по лицу Зафара.

Индийская земля полнилась слухами о его приезде в страну. Две исламские организации клятвенно пообещали устроить заваруху. Когда он, ужиная в Солане в ресторане «Химани», уплетал китайскую еду в пряном индийском варианте, его увидел репортер телеканала «Дурдаршан» по фамилии Агнихотри, отдыхавший там с семьей. Мигом в ресторане появился репортер местной газеты и задал несколько доброжелательных вопросов. Ничто из произошедшего не было таким уж неожиданным, но из-за этих двух случайных встреч нервозность полицейских достигла новых высот и переросла в полномасштабный скандал. Когда они вернулись на Анис-виллу, Виджаю позвонил из Дели на сотовый телефон полицейский чин по имени Кульбир Кришан. Из-за этого звонка Виджай впервые за все годы их дружбы потерял самообладание. Чуть ли не дрожа, он сказал:

— Нас обвиняют в том, что мы позвали этих журналистов в ресторан. Этот человек говорит, что мы повели себя не по-джентльменски, нарушили слово, что мы — можешь себе представить? — «вели неуместные речи». А под конец он заявил: «Завтра в Дели ожидаются беспорядки, и, если мы начнем стрелять в толпу и будут жертвы, кровь падет на ваши головы».

Он пришел в ужас. Дело шло о жизни и смерти. Если полиция Дели готова убивать и только ждет повода, ее надо остановить, пока не поздно. Не время рассусоливать. На глазах у изумленного Зафара он нарочно обрушился на честного беднягу Акшея Кумара, которого винить было совершенно не в чем. Если, сказал он, Кульбир Кришан немедленно снова не выйдет на связь, не извинится перед Виджаем персонально и не даст заверения, что полиция не намерена завтра никого убивать, он потребует прямо сейчас, ночью, отвезти его обратно в Нью-Дели, где он с рассвета будет дожидаться премьер-министра Ваджпаи у дверей его кабинета, чтобы попросить его разобраться с проблемой лично. В результате этой словесной бомбардировки Кульбир позвонил-таки еще раз, посетовал на «недопонимание» и пообещал, что ни стрельбы, ни жертв не будет. Под конец он произнес запоминающуюся фразу: «Если я говорил вне контекста, то прошу меня извинить».

Он разразился смехом из-за полнейшей нелепости этой формулировки и дал отбой. Но спал он неважно. Значение его поездки в Индию будет определяться тем, как пройдут следующие два дня, и хотя он надеялся и верил, что полицейские нервничали зря, полной гарантии не было. Дели — их город, думалось ему, а он — этакий Рип ван Винкль.

Назавтра в половине первого дня они вернулись в Дели, и у него произошел разговор наедине с P. C. Гуптой — специальным помощником комиссара, ведавшим безопасностью всего города, человеком спокойным и волевым. Гупта нарисовал мрачную картину. Мусульманский политик Шоаиб Икбал решил отправиться на пятничную полуденную молитву в мечеть Джума Масджид и там попросить у имама Бухари помощи в организации демонстрации против него и против индийского правительства, впустившего его а страну. Участников может быть так много, что весь город окажется парализован. «Мы ведем с ними переговоры, — сказал Гупта, — добиваемся, чтобы демонстрантов было поменьше и все прошло мирно. Может быть, мы в этом преуспеем». После двух часов напряженнейшего ожидания, когда он фактически был под арестом — «Сэр, просим вас, никаких передвижений», — пришли хорошие новости. В шествии участвовало менее двухсот человек — а двести участников в Индии — это, можно сказать, меньше нуля, — и никаких столкновений не было. Кошмарный сценарий не реализовался. «К счастью, — сказал мистер Гупта, — мы смогли справиться с ситуацией».

Что произошло на самом деле? Трактовка событий органами безопасности всегда впечатляюща и нередко убедительна, но это всего лишь одна из версий. Повсюду в мире органы безопасности норовят представить себя в выгодном свете. Если бы были массовые демонстрации, они сказали бы: «Вот видите, мы не напрасно беспокоились». Но шествие оказалось малочисленным; поэтому: «Мы, благодаря своей прозорливости и профессионализму, сумели предотвратить беспорядки». Может быть, и так, подумал он. Но не исключено, что на самом деле для огромного большинства индийских мусульман конфликт из-за «Шайтанских аятов» был старой, полузабытой историей и никакие заявления политика и имама (оба они произнесли громовые, воинственные речи) не могли заставить людские массы выйти на улицу. Что, к нам в город приехал писатель, его на ужин пригласили? Как его фамилия? Рушди? Ну и что? Такого взгляда, анализируя события дня, придерживалась почти вся индийская пресса. Сообщали о небольшой демонстрации, но отмечали при этом, что ее организаторы преследовали свои личные политические цели. В головах у людей один сценарий уступал место другому. Предрекавшейся катастрофы — беспорядков, убийств — не случилось. То, что произошло вместо нее, было необычайно и взволновало их с Зафаром до глубины души. Не насилие вспыхнуло в городе, а радость.

Без четверти восемь вечера они с Зафаром вошли в за отеля «Оберой», где должны были вручать Писательскую премию Содружества, и с той минуты до самого их отъезда из Индии празднование не прекращалось. Их окружили журналисты и фотографы, сияя совершенно нежурналистскими улыбками. Сквозь кольцо прессы прорывались друзья, чтобы их обнять. Актер Рошан Сет, у которого недавно были серьезные проблемы с сердцем, сказал, заключив его объятия: «Надо же, яар[273], нас обоих к смерти приговорили, а мы живы и сильны». Видная колумнистка Амита Малик, подруга его семьи со старых бомбейских времен, вначале приняла Зафара за телохранителя его отца (к восторгу Зафара), но потом чудесно рассказывала о прошлом, хвалила остроумие Аниса Рушди, его способность дать быстрый, хлесткий ответ, и вспоминала про Хамида, любимого брата Негин, очень давно умершего молодым. Талантливые молодые писатели — Радж Камал Джха, Намита Гокхале, Шона Сингх Болдуин, — подходя, говорили ему приятные слова о значении его книг для их литературной работы. Одна из гранд-дам англоязычной индийской литературы, романистка Наянтара Сахгал, сжала его ладони и прошептала ему: «Добро пожаловать домой». Тем временем Зафар, которого интервьюировали телевизионщики, трогательно говорил, как он рад, что приехал. Сердце его отца было переполнено. Он не осмеливался ожидать такого приема: полиция заразила его своими опасениями, и внутри себя он возвел защиту от многих видов разочарования. Но теперь все защитные сооружения рухнули, и счастье поднялось в нем как тропическое рассветное солнце, стремительное, слепящее, жаркое. Индия вновь стала его страной. Не часто в жизни бывает так, что ты получаешь то, чего желаешь всем сердцем.