Эдгар По

Впрочем, светские удовольствия и развлечения, которым предавался По, имели, подобно медали, свою оборотную и далеко не столь блестящую сторону. Миссис Клемм всерьез тревожили частые застолья у Грэхэмов, и она теперь допоздна просиживала у них на кухне, чтобы потом проводить По домой. Всякий раз она не забывала прихватить с собой и знаменитую корзину, в которой уносила остатки трапезы, неотступно следуя за Эдди, ибо, предоставленный самому себе, тот непременно заглянул бы к своему другу Генри Хирсту пропустить рюмку-другую бренди или абсента, и уж тогда жди всяких неприятностей. Вечер мог закончиться в какой-нибудь веселой портовой таверне, после чего По долго бы не вставал с постели. Но пока что все шло хорошо — он работал много и упорно.

По не только прекрасно справлялся с многочисленными обязанностями редактора крупного литературного журнала, но и оказался очень полезен патрону тем, что сумел привлечь к сотрудничеству с «Грэхэмс мэгэзин» известных литераторов и журналистов, чьи имена обладали для читателя магнетической силой. Значительную часть времени весной 1841 года По посвящал переписке с разными американскими авторами, прося их прислать что-нибудь для его журнала. Часто эти письма напоминали циркуляры, в которые вносились лишь самые необходимые изменения, чтобы приспособить их к каждому отдельному случаю. В составлении подобных посланий он очень поднаторел и часто получал на них благоприятные отклики.

По успешно действовал подобным же образом, работая у Бэртона и Уайта; теперь же в руках его была еще одна приманка — соблазнительные грэхэмовские гонорары и солидная репутация журнала, страницы которого он готов был предоставить своим корреспондентам. Среди тех, кому он предложил сотрудничать в «Грэхэмс мэгэзин», были Вашингтон Ирвинг, Фенимор Купер, Натаниель Уиллис и многие другие.

Но даже занимаемую им теперь должность, которая давала ему весьма видное положение в обществе, По считал лишь временным прибежищем. Более всего его привлекала возможность поступления на государственную службу. Ее преимущества — высокое жалованье и обилие свободного времени — были известны ему из первых рук: его друг Фрэнсис Томас работал в одном из департаментов в Вашингтоне и звал По последовать его примеру, живописуя в письмах все блага, которые это сулило.

В течение двух лет эта идея не давала покоя обоим. Томас и другие знакомые пытались хлопотать за По и однажды пригласили его в Вашингтон, чтобы снести с людьми, на чье покровительство можно было рассчитывать. По очень хотел приехать, но… «Видит бог, как я желал бы приехать в Вашингтон, но — все та же известная тебе история: нет денег — даже чтобы добраться туда, не говоря уже о том, чтобы возвратиться. Бедность тяжела, однако, живя так из честных побуждений, я не смею сетовать… Я с радостью согласился бы на любую должность — пусть даже с жалованьем 500 долларов в год, — лишь бы иметь возможность зарабатывать на пропитание делом, далеким от литературы. Чеканить звонкую монету из собственных мыслей, повинуясь кивку хозяина, есть, думается мне, труднейший на свете удел…»

Весной 1842 года По познакомился со многими из тех людей, которые сыграли чрезвычайно важную роль в его жизни. Быть может, самые далеко идущие последствия имела для него встреча с Руфусом Грисвольдом.

Преподобный д-р Руфус Грисвольд — ибо таков был по праву принадлежавший этому джентльмену титул — родился в городе Бонсоне, штат Вермонт, в 1815 году, и в молодости немало путешествовал по Соединенным Штатам и за границей. Пробыв какое-то время в ученичестве у типографа и издателя, он занялся затем изучением теологии и сделался баптистским священником. Позднее он оставил это даже тогда малодоходное поприще, чтобы стать редактором, издателем, а также, пожалуй, самым осведомленным и бойко пишущим биографом в тогдашней Америке. В ту пору в Соединенных Штатах не было ни одного сколько-нибудь известного или неизвестного, но хотя бы чем-то примечательного писателя, о котором Грисвольд но знал бы в общих чертах решительно всего. Редактируя произведения всевозможных родов и жанров и поддерживая постоянные связи с различными периодическими изданиями, он со свойственной ему ловкостью ума сумел проникнуть в обстоятельства жизни, изучить склонности и понять устремления многих современных ему писателей. Вдобавок ко всему он был от природы проницательным — пожалуй, слишком проницательным человеком. Не будь он столь глубоким знатоком людских несовершенств, ему, возможно, удалось бы добиться большего на литературной стезе. Нападки на По, предпринятые после его смерти преподобным доктором, от которых отдавало мелким пакостничеством, сочетавшимся с изощренным умением подмешивать к истине искусно отмеренную толику правдоподобной лжи, вызвали позднее справедливое осуждение многих комментаторов, в особенности тех, кто симпатизировал По.

Впервые судьба свела Грисвольда и По в Филадельфии ранней весной 1841 года — как раз в это время Грисвольд готовил к печати свою антологию «Поэты и поэзия Америки», которая вышла в свет в апреле 1842 года и выдержала впоследствии двадцать девять переизданий. По уже довольно долго не писал стихов — мешали увлечение прозой и не терпящие отлагательств журналистские дела, — однако отнюдь не забыл своей первой литературной любви. Он постоянно печатал в различных журналах стихотворения, вошедшие в три его сборника, внося в них новые и новые исправления, и не мог, разумеется, упустить такой возможности, какую давала антология Грисвольда. Грисвольд, в свою очередь, был рад оказать услугу молодому и быстро завоевывающему известность редактору «Грэхэмс мэгэзин». В результате переписки между ними в марте 1841 года несколько стихотворений и очерк жизни По — весьма отрывочный и недостоверный — были включены в новую антологию с умеренно хвалебной заметкой от составителя. Самым запоминающимся из этих стихотворений был «Дворец призраков» — тот самый, из-за которого По обвинил, причем без достаточных оснований, в плагиате Лонгфелло, прочтя его «Осажденный город». Грисвольду По написал, и это интересно отметить, что под «Дворцом призраков» он подразумевает «преследуемый призраками, помутившийся рассудок». Покуда ничто еще не омрачало отношений между двумя молодыми людьми, знакомство которых имело для обоих столь губительные последствия.

Первое столкновение между ними произошло довольно скоро. Грисвольд больше всего на свете желал сам сделаться поэтом, однако его творческие потуги приносили весьма плачевные результаты, и По не давал себе труда скрывать свое пренебрежение к таким опусам. С другой стороны, никаких похвал, которыми Грисвольд мог бы одарить По, не хватило бы, чтобы утолить его жгучее тщеславие. Скромная же их мера, доставшаяся ему в действительности, была воспринята поэтом как оскорбление. Его сочли равным многим, но отнюдь не первым. Подобной оценки он простить не смог. По высмеивал антологию Грисвольда в публичном выступлении; так вспыхнула вражда, отголоски которой не утихали, даже когда обоих уже не было в живых.

Несмотря на неудачу, постигшую друзей По в попытках выхлопотать ему государственную синекуру, и на отказ издателей опубликовать новый сборник его рассказов, в жизни его ни раньше, ни потом не было времени, когда бы небеса казались столь безоблачными, а будущее — многообещающим, как летом и осенью 1841 года. Он чувствовал себя вполне здоровым, насколько это вообще было для него возможно, и пока что находил в себе силы надлежащим образом исполнять свои обязанности, преодолев пристрастие к вину. Он был редактором значительного, возможно, самого значительного журнала в стране, литературным критиком, которого уважали и боялись. Дом его, хотя и не отличался особым достатком, был удобен и даже красив. В здоровье Вирджинии еще не произошло рокового ухудшения, и она по-прежнему могла сопровождать мужа во время прогулок или пикников на Виссахиконе. Известность По продолжала расти, и сейчас его окружали друзья — старые и приобретенные недавно. Они любили собираться вместе в доме на Коутс-стрит, который миссис Клемм содержала в безукоризненной чистоте; она весьма разумно распоряжалась банковским счетом По и с помощью Вирджинии старалась, как могла, пополнить семейный бюджет, зарабатывая шитьем. Вирджинии уже исполнилось восемнадцать лет, однако один из знавших ее тогда друзей сообщает, что «ей едва можно было дать четырнадцать». В жаркие дни По часто ходил купаться на реку, и Вирджиния. любила за ним наблюдать. В церкви ни По, ни его домашние, судя по всему, не бывали. По субботам (ибо именно субботу, а не воскресенье квакерская Филадельфия была склонна считать святым днем) По иногда вставал пораньше и отправлялся на лодке вверх по Виссахикону, протекавшему тогда по живописной, уходящей прочь от города долине, чтобы в мечтательном уединении провести несколько часов на тихом, поросшем густой травой берегу.

«Песни, которые мы посвящаем музам, тем прекраснее, чем легче наш карман», — заметил По в одной из рецензий, хотя собственная его жизнь опровергала утверждение о том, что поэтов вдохновляет голод. Наиболее плодотворный в творческом отношении период его жизни был отмечен относительным достатком и благополучием. В те дни По много писал для каждого номера грэхэмовского ежемесячника, не оставляя вниманием и другие издания.

Характер его критических статей не претерпел существенных изменений по сравнению с тем, что он печатал в «Сазерн литерери мессенджер» несколько лет назад. Разумеется, автор их стал немного учтивее и пожитейски мудрее — и это более доброжелательное отношение было оправдано, ибо книги, которые он теперь рецензировал, в целом выгодно отличались от произведений, написанных в предыдущее десятилетие. Поэты были уже не так слащавы, а прозаики временами хотя бы делали вид, что испытывают интерес к реальному миру. Лонгфелло, например, удостоился похвалы за поэтический талант, хотя и был осужден как подражатель; зато Тенниссону По воздал полной мерой как «величайшему» из английских поэтов.

Тогда же он довел до совершенства свой метод логических рассуждений, придав ему форму литературного приема, который использовал в рассказах «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже» и «Низвержение в Мальстрем». В них появляется последний и самый оригинальный из созданных им героев — «непогрешимый логик».

Образы и сюжеты «Гротесков и арабесок», отражающие навязчивые душевные состояния самого По, тревожили его сознание, ибо он не мог не понимать, что многое в этих рассказах несло на себе явственный отпечаток каких-то психических отклонений — особенно в тех из них, где живописуются ужасающие муки терзаемой человеческой плоти и кровавые убийства или изображаются странные отношения между героями и героинями. И он вступил в борьбу с осаждавшими его темными и неведомыми силами. Больше всего его беспокоило то, что все написанное им до сих пор было словно продиктовано извне, помимо его собственной воли. Теперь он решил, что будет строить свои произведения по строгим законам логики, тщательно отбирая и анализируя.

Вот почему следующим его литературным самовоплощением стал герой, наделенный почти сверхчеловеческой силой ума, детектив-логик и убежденный враг преступности. Теперь главные персонажи его рассказов уже не предаются каннибальским пиршествам и не кромсают человеческих тел, а, напротив, преследуют изуверов, стремясь помешать их злодеяниям. Да нет же, как бы говорит себе По, на самом деле люди на такое не способны — и в рассказе появляется страшная обезьяна, совершающая отвратительные зверства, к изображению которых его по-прежнему толкала фантазия.