Эффект бабочки в СССР

И глубоко вздохнула, оглядевшись. Солнечные оранжевые закатные лучи отражались от окон избушек-пенальчиков, подкрашивали березы и липы, стоящие вдоль дороги, в нежные цвета. По розоватому небу плыли облака — огромные, похожие на испанские галеоны. Пахло уже совсем по-весеннему: свежестью, набухшими почками, первыми подснежниками...

— Черт, — сказал Женёк. — Спасибо, бабуля. Действительно — идиёт.

— Ну, то-то! За жизнь трымацца нужно, за тебя ее никто не проживёт. А шо вы такое спытать хочете?

Тут в дело вступил я. Начал издалека, попросил рассказать историю всех четырех улиц Резервации, кто тут первым селился, что было до того, как дома поставили, и почему они такой интересной формы. Звали бабулю Настасья Филипповна, и начала она свой рассказ с последнего вопроса. Оказывается — дома строили пленные румыны, году эдак в 1943, зимой, сразу после освобождения Дубровицы от немцев. Откуда в Дубровице взялись румыны — сие исторической науке не известно. Известно только, что до них довели задачу: построить столько-то домов для местных жителей взамен разрушенных во время оккупации. Что за начальник такой сознательный попался — неизвестно, но считать он явно не умел, потому как того объема древесины, что выделили любителям мамалыги и молодого вина на строительство, для полноценного жилья было явно недостаточно. Так что все эти Петреску и Антонеску пораскинули мозгами и настроили таких вот пенальчиков по десять, много — пятнадцать квадратных метров. Удобства — на улице. А что — задача выполнена, лишившиеся домов дубровчане и таким времянкам были рады... Но нет ничего более постоянного, чем временное, верно? С тех пор многие так и жили. До последнего времени.

— А что — в последнее время?

— Помирать начали. А всё гарэлка клятая! Праз нее народ помирает, особенно старики! Вон, Николаич с Партизанской зимой от "Раисы" шуровал, поскользнулся, упал, галаву разбил, да так и помер — до утра нихто его не бачил и не помог!

— А что дом? На кого остался?

— Так откуда ни возьмись, наследнички появились! Известное дело — Николаич гарэлку даром брал, а дом за то отписал!

— Это как — даром? — удивился я.

— Да так. Это у нас каждый собака знает — шуруй к Железке и пропиши кого она скажет, и отписать на него хату поможет. И бутэлька кажный день до самой смерти! Только вот шо я скажу, хлопцы — долго такие не живут. Знают это, дурни, а всё одно — в "Раису" ходют! Идиёты.

— Идиёты, — согласился я. — А в милицию почему не обращались?

— Так, а оно ж по закону всё! Они ж сами прописывают у себя в хате, добровольно! Шо тут милиция сделает?

— А ОБХСС? Из-под полы же водку продают?

— Не ведаю, не ведаю... — отмахнулась Настасья Филипповна. — Я сама непьюшшая, в магазин только за хлебом хожу и в хату никого прописывать не буду. Я зиму у дочки в квартире живу, а летом сюды — огород, бульбочка... Котик вот! А помру — дочке будет дача, землица — всяко она нужна. И внучатам оно тоже на свежем воздухе лучше, чем в пылишше городской.

Мы со Стариковым обалдело переглядывались. Нет, ну я знал про мутные схемы черных риэлторов в Москве и прочих крупных городах, но чтобы в Союзе... С квартирами в СССР бы такое провернуть вряд ли бы удалось, а вот по поводу частных домов была всё-таки лазейка, получается!

Оставалось только завтра разобраться с документами из БТИ и можно было идти к Соломину. Обожал я смотреть на квадратные глаза этого служителя закона и порядка.

* * *

Соломин не разочаровал.

Дежурный в РОВД меня узнал и потому пропустил, попросив только журналистское удостоверение, чтобы сделать соответствующую запись. У меня в руках была папка со списочками от Кикиморовича, отфотканными бумагами, свидетельствующими о передаче семнадцати частных домов по улицам Кавалерийская, Партизанская, Гвардейская и Революционная другим собственникам по завещаниям. А еще — изложенное на бумаге экспертное мнение из санстанции об имеющихся примесях в воде из прудов Рыбхоза и неофициальное — от Эллочки Громовой, практикантки-ветеринара. Что касается ее мнения, то Анатольич, просмотрев эту записку, написанную круглым девчачьим почерком, сказал:

— Будем называть вещи своими именами: карпы — бухие!

А еще — у меня были фотографии стенда в "Раисе" и таблички на кабинете директора Рыбхоза — для наглядности. Две Железки, однако! Ну, и три волшебных анонимки, куда без них-то? С них всё началось, их я первыми на стол Соломину и положил. Капитан сначала ржал, зачитываясь перлами о "крякающих индюках", потом посерьезнел, когда дошел до документов, а увидев список из 17 покойников, наконец сделал те самые квадратные глаза:

— Ох-ре-неть! — сказал он. — Просто ужас какой-то! И это у нас, под носом, в Дубровице? И ты это вывел из трёх анонимок? Белозор, ты чё, Шерлок Холмс? Что мне опять с тобой делать? Идти к Привалову на поклон? О-о-о-ох!

И мы пошли к Привалову. Тот, завидев меня, помрачнел.

— Опять ты? Гера, когда твоя кипучая энергия уже будет размазана тонким слоем по всей Республике? Не, я благодарен за помощь, ты просто мальчиш-Кибальчиш и Тимур и его команда в одном лице, но как же ты меня задолбал!

— И я вас люблю, Пал Петрович! — приложил руки к сердцу я.

— Белозор! — сказал он. — Хватит паясничать. Давай свои бумажки. Соломин, что там?

— Серия. Отравительницы у нас завелись, представляете?

— Что-о-о? Давай сюда... Твою ма-а-а-ать! Так, Белозор, давай излагай коротко и ясно свою версию.

— Излагаю, — я уселся без приглашения в мягкое кресло напротив стола начальника РОВД и закинул ногу на ногу. — Версия такая. Две сестры по фамилии Железко, одна — завмаг в «Раисе», вторая — директор Рыбхоза. Одна производит огненную воду — по словам экспертов, отвратительно качества, настоящая отрава. Вторая из-под полы реализует её пьющему населению в долг, под проценты. Или же заключает договор: бутылка в сутки в обмен на завещание на указанного человека. Напиток сей предлагается под видом польского — "Vodka wyborowa", слыхали? А поскольку алкоголь из ПНР нет-нет да в продаже и появляется в наших заведениях торговли, то вопросов ни у кого особо не возникает. Точно так же, как и по зашкаливающему количеству смертей — народ, однако, сильно пьющий в Резервации, половина погибших — результат несчастного случая. Шел пьяный, поскользнулся, упал, умер. Бывает. А то, что у него в крови после бутылки палёнки всякой дряни по самое не хочу — так это мало кого волнует. Алкаш же! А домики эти мелкие идеально подходят тем, у кого не хватает жилплощади по нормам. Например — прописаны в двухкомнатной квартире молодая семья и дед с бабкой. Чем очередь ждать, дед с бабкой платят Железке или ее человеку — и кого-то из них сначала прописывают, например, на улицу Революционную, а потом и завещание составляют... И имеется у пожилой четы свой дом в черте города, и не нужно ждать десять лет очереди на расширение. Очень удобно, между прочим! А теплый туалет там пристроить и еще какие удобства — это уже нюансы...

Соломин и Привалов страдальчески переглядывались?

— Так, ёлки-палки... Это ж целое преступное сообщество получается! Это... Ох, Белозор! Опять Дубровицу будут в области сношать!

— А раскрываемость?

— Раскрываемость да... — он подозрительно посмотрел на меня. — Что, снова на весь Союз растрендишь про то, какой ты восхитительный сыщик?

Слово там было другое, не восхитительное. Но я не обиделся.

— Конечно, растрендю! И в "На страже...", и в "Комсомолку" — куда ж без этого! Я ведь не сыщик, я журналист. Моё дело — реагировать на острые сигналы, поступающие от бдительных дубровчан. И статьи писать. Ваше дело — преступников ловить. Я среагировал, вы — ловите. А потом я напишу.

— Соломин, давай его пристрелим, а? — Привалов жалобно посмотрел на капитана.

— Тащ полковник, он же выживет, сволочь такая, пробьет крышку гроба, раскопается, придет в свою редакцию и заметку напишет о проблемах в стрелковой подготовке сотрудников милиции Дубровицкого РОВД!

— Как пить дать, напишет... — обреченно кивнул Павел Петрович. — Ладно, возбуждаем дело, быстро всё оформляем и едем брать.

— Кого? — удивился Соломин.

— Всех! — отрезал Привалов.

А я сказал: