Эффект бабочки в СССР
Шрифт:
Я нервно хохотнул и искоса на него глянул. Десантнику явно было стыдно:
— Ты меня извини, что я на тебя кинулся, журналист, — пожал он плечами. — Ну, откуда я мог знать? А ты-то сам откуда знал?
И я не нашел ничего лучше, как сказать:
— Наитие такое у меня появилось, — ну, вот почему я и мой язык живут параллельными жизнями?
Насколько проще было бы, если бы один идиотский Белозор наконец научился фильтровать базар и держать рот на замке!
— Нихрена себе у тебя наитие! Про хазарейца-то откуда? Тоже — наитие? — он вскочил со ступенек крыльца, на котором мы сидели.
Я мрачно уставился на носки своих ботинок:
— Давай ты не будешь спрашивать, а я не буду врать? Мы же все живы? Вот и хорошо...
—
Парень был в стрессе, это точно. Его можно было понять — сдохнуть за просмотром порно — какая смерть может быть более глупой?
Ожидая замполита на улице, в тенечке, я наблюдал, как что-то около взвода десантников во главе с давешним капитаном грузились на БРДМ и с весьма серьезными лицами мчались в сторону центра города. Прохоров был с ними -на броне. По всей видимости, одного ушлого нуристанца вот-вот должна была настигнуть сыктым-башка.
Замполит нарисовался спустя минут двадцать после отъезда десантников:
— Слушай... Ты ведь один такой Белозор, в этой своей Белоруссии? — спросил он. — Ну, в смысле, Герман Викторович Белозор, который маньяка поймал?
Мне ничего не оставалось, как кивнуть. И замполит — этот оплот научного атеизма, диалектического материализма и великого учения Маркса-Ленина в отдельно взятой десантной дивизии, вдруг протянул мне свою правую руку, открытой ладонью вверх, и чуть не плача, попросил:
— Белозор, я домой-то вернусь? Скажи, а? Ты же можешь!
Твою-то мать! Я медленно выдохнул, пытаясь выиграть время. Что мне — нахрен его послать, что ли? Как мы потом работать вместе будем? А я ведь здесь надо-о-лго!
— Я не прогноз погоды, — попытка отбрехаться была явно обречена на провал. — Данные основаны на субъективных ощущениях и достоверности я совсем не гарантирую.
— Ну, хоть что-то скажи, Белозор?
Я посмотрел на его трясущуюся руку, обгрызенные ногти, характерные мозоли — там, где мизинец растет из ладони... Гора Марса? Я едва не заржал в голос — я действительно вспомнил, как это место называют хироманты, но понятия не имел, как оно звучит грамотно с точки зрения анатомии! Усмешка не пропала, когда, попросив его левую руку, я увидел то, что и думал там найти: плохо отмытые следы от шариковой ручки — маленькие, едва заметные, по всей внутренней стороне ладони и на пальцах.
— Чего смеешься? Чего смешного увидел там? — он явно был на взводе.
— Скажем так: твои шансы вернуться домой существенно возрастут, если ты перестанешь пить как черт, сходишь на прием к невропатологу, поправишь нервишки и вернешься к занятиям на турнике. Раньше у тебя отлично получалось, да?
Он смотрел на меня как на волшебника, ей-Богу. А потом я сказал:
— И пора бы уже освоить пишущую машинку. В нынешние времена — пригодится. Бумажек-то, поди, целую кучу калякать приходится?
— Ох-ре-неть, — сказал замполит, снял фуражку и почесал потную голову. — Ты прям Мессинг. Мне только сегодня в кабинет "Украину" приволокли! Буду осваивать... Слышишь, Белозор, ты это, заходи почаще! У нас геройских парней в части полно, есть про кого писать! А пить я брошу, так и знай! Вот следующий раз придешь — увидишь!..
Что я должен был увидеть — осталось тайной, потому что за воротами уже сигналил пепелац Мустафы, позвякивая на знойном ветру цацками, висюльками и бубенцами.
— Это за мной! — я махнул рукой сначала замполиту, потом, на КПП — терминатору в каске, и, насвистывая тревожную тему "эпизода нашествия" из Ленинградской симфонии Шостаковича, покинул базу витебских десантников.
На душе было неспокойно.
Глава 16, в которой преобладает жара и пыль
Кабул в восьмидесятом году представлял собой нечто
невообразимое. Здесь в одном котле варились ростки социалистической модернизации, мусульманские и этнические традиции, островки западного капиталистического мира в виде вывесок над частными магазинчиками на английском языке.По дорогам сновали машины всех форм и размеров, от военной техники и "легковичек" советского производства до жесточайше изукрашенных афганских грузовиков, марку и модель которых определить было уже невозможно в силу бесконечного тюнинга в стиле "дорого-богато" на восточный манер. В таких грузовиках возили людей, коров, какие-то клунки и мешки и всё, что угодно!
На тротуарах было полно народа, целые толпы, жизнь кипела! Люди одевались тоже совсем по-разному: цивильные костюмы, чалмы, шемахи, пуштунские шапочки, тюбетейки, шаровары, рубахи. Женщины в ярких нарядах или в строгих офисных костюмах, или — в однотонных паранджах... Тут и там мелькала военная форма — советская и местная. Сарбозы, царандой — афганские армейцы и правоохранители — чувствовали себя в столице вполне уверенно. Здесь центральная власть была на первый взгляд крепкой.
Журналистские будни в последние три недели были монотонными, однообразными — ничего эксклюзивного и невероятного не происходило. Беседы, интервью, репортажи, поездки в пригороды, в воинские части — один в один работа в районке, разве что зачастую требовался переводчик, и жарко было так, что хотелось снять с себя шкуру, немного остыть и надеть обратно. Люди мелькали калейдоскопом: солдаты, специалисты, местные — из лояльных... Из Нового-Старого района я съехал почти сразу, и пары дней не прошло — активистки-русистки явно не были для меня подходящей компанией.
Теперь я жил в загородном доме, двухэтажном, охраняемом — там нас было человек десять таких, из журналистской братии. Обстановка напоминала студенческую общагу, только вместо студентов тут коротали свободное от выездов время тёртые жизнью дядьки, многие — уже седоватые или с залысинами. Я в их компании смотрелся эдаким свеженьким щеглом — кажется, моложе меня тут никого не было. Хотя кто их знает — некоторые пили так мощно и с такой самоотдачей, что характерными рожами могли обзавестись и к тридцати. В комнатах постоянно стоял запах перегара и табака. Кажется, я пропитался им насквозь, хотя пил мало и не курил вовсе.
Печатные машинки на "вилле" имелись, и мне досталась самая раздолбанная. Но зато — "Москва", уже привычная, и вечерами, когда на афганскую землю опускалась прохлада, я долбил по клавишам, как натуральный дятел, вызывая возмущенные вопли окружающих. Телефонную связь с редакциями организовывали раз в три дня, и мы отвисали на трубке, диктуя материалы и тыкая друг другу в спины пальцами и поторапливая.
В середине июля нас, журналистов, пригласили на некий эрзац пресс-тура по Кабульским учреждениям образования, и теперь мы ехали в лицей Революции — общаться с тамошними педагогами и ребятишками. Как я понял, мы не только материалы должны были написать, но и выполнить роль эдакой агитбригады — рассказать, как прекрасно живут октябрята, пионеры и комсомольцы в Союзе. Каждый из нас вез несколько номеров своей газеты — для репрезентативности. Я поначалу пытался найти в жарком нутре "барбухайки" подшивку дубровицкого "Маяка", пока не понял, что занимаюсь дичью, ибо уже двадцать минут восседал на пачке "Комсомолки".
У самых дверей нас встречали мои знакомые русистки — Ирина и ВерОника. Они тут преподавали и одновременно выполняли роль переводчиков, и совершенно не походили на тех развеселых боевых подруг, с которыми я соседствовал в начале своего пребывания в Кабуле. Строгие юбки до колен, сдержанные жакеты, минимум косметики, аккуратные прически в стиле незабвенной Надежды Константиновны Крупской, четкое, почти маршевое цоканье каблучков по каменным плитам пола... Это ж надо, какие женщины всё-таки артистки по природе своей! Станиславский бы точно поверил.