Эффект Люцифера

В журнале начальника тюрьмы сказано: «№ 4325 реагирует ужасно, и к половине шестого вечера его нужно выпустить, потому что у него такие же сильные реакции, какие были у № 819 [Стью] и у № 8612 [Дуга]». В журнале также описан любопытный факт: никто из заключенных и охранников даже не упоминает об освобождении № 4325. Ушедшие — забыты. Покойтесь с миром. Очевидно, к этому времени в изнурительной тюремной проверке на прочность важно лишь то, кто еще остался, — а не то, кто здесь был. Вот уж точно, с глаз долой — из сердца вон.

Письма домой из Стэнфордской тюрьмы

«Сегодня, когда заключенные писали письма домой, снова рассказывая о том, как прекрасно они проводят здесь время, заключенный № 5486 [Джерри] смог правильно написать письмо только с третьей попытки, — сообщает охранник Маркус. — Поведение этого заключенного и отношение к власти постоянно ухудшаются по сравнению с первыми днями, когда он был в образцовой третьей камере. Когда № 5486 перевели в другую камеру, он попал под дурное влияние новых сокамерников, и сейчас он ведет себя все хуже, особенно во время перекличек. Он добивается единственной цели: подорвать авторитет сотрудников тюрьмы».

Отчет Арнетта квалифицирует поведение этого некогда примерного заключенного как новый сложный случай: «С тех пор как заключенного № 5486 разлучили с № 4325 и № 2093, его товарищами по третьей камере, он постепенно катится по наклонной плоскости. Он превратился в клоуна и фигляра. Его недопустимое поведение необходимо выправить, пока оно не привело к серьезным последствиям».

Третий охранник дневной смены, Джон Лендри, тоже был недоволен, когда «№ 5486 начал издеваться над письмами. Это был признак общего нежелания сотрудничать. Я рекомендую, в качестве наказания, заставить его переписать письмо 15 раз».

К чаепитию Безумного Шляпника присоединяется Кристина

Когда в четверг комиссия по условно-досрочному освобождению и дисциплинарный совет закончили свои обсуждения, Карло нужно было вернуться в город по срочным делам. Я обрадовался, что мне не пришлось приглашать его в ресторан, потому что хотел быть на месте ко времени свиданий, сразу после ужина заключенных. Я должен был извиниться перед миссис И., матерью заключенного № 1037, за свое вчерашнее поведение. Кроме того, я хотел немного расслабиться и поужинать в компании нового члена комиссии, Кристины Маслач.

Кристина недавно получила степень доктора философии по социальной психологии в Стэнфорде и вскоре должна была приступить к обязанностям доцента в Университете Беркли. Ей одной из первых женщин за последние десятилетия факультет психологии предложил работу. Кристина была настоящим чудом — интеллектуальная, невозмутимая и сдержанная. Она много работала и хотела продолжить карьеру в сфере психологических исследований и педагогики. Кристина помогала мне в преподавательской работе, была ценным научным работником, а также стала неофициальным редактором нескольких моих книг.

Я думаю, что влюбился бы в нее, даже если бы она не была так потрясающе красива. Для бедного мальчишки из Бронкса эта изящная «девушка из Калифорнии» была настоящей мечтой. Но раньше мне приходилось соблюдать дистанцию, чтобы мое личное отношение к ней не влияло на рекомендации, связанные с ее работой. Теперь, когда она, исключительно благодаря собственным заслугам, получила одно из лучших преподавательских мест в стране, мы могли не скрывать наших отношений.

Я почти ничего не рассказывал ей о тюремном эксперименте, потому что ей и некоторым другим моим коллегам и аспирантам предстояло участвовать в оценке персонала, заключенных и охранников тюрьмы. Это должно было произойти на следующий день, в пятницу, как раз посередине запланированных двух недель исследования. Я подозревал, что ей не понравилось то, что она увидела и услышала днем, во время дисциплинарных слушаний. Она не сказала ничего, что могло бы меня встревожить. Точнее, она вообще ничего не сказала. Я надеялся, что мы обсудим ее впечатления от Карло и весь ход заседания комиссии за ужином, а также поговорим о том, какой информации я ожидаю от нее в пятницу.

Священник сдерживает обещание о пасторской помощи

Священник, знавший о том, что наша тюрьма — только эксперимент, уже способствовал его достоверности. Он отнесся к своей роли со всей серьезностью и выполнил свое обещание — предложить помощь каждому, кто о ней попросит. Конечно же, отец Макдермот позвонил миссис Уиттлоу, матери Хабби-7258, и сказал ей, что если ее сын хочет выйти из Стэнфордской тюрьмы, то ему нужен адвокат. Вместо того чтобы сказать: «Раз мой сын хочет выйти на волю, я заберу его домой, когда приду в тюрьму в следующий раз», миссис У. послушно делает то, что ей говорят. Она звонит своему племяннику Тиму, юристу, работающему в офисе государственного защитника. Тот, в свою очередь, звонит мне, и мы, действуя по сценарию, договариваемся о визите юриста в пятницу утром. Это еще один реалистичный элемент тюремного опыта, который становится все более ирреальным. Можно подумать, что наша небольшая драма написана Францем Кафкой как сюрреалистическое продолжение «Процесса», или Луиджи Пиранделло, решившим дописать «Покойного Маттиа Паскаля» или же свою знаменитую пьесу «Шесть персонажей в поисках автора».

Герой задним числом

Иногда нужны время и дистанция, чтобы понять истинную ценность того, чему учит нас жизнь. Клей-416 мог бы перефразировать классическую фразу Марлона Брандо из фильма «В порту»: «Я хороший соперник». Клей-416 мог бы сказать: «Я хороший герой». Но в пылу событий его считали всего лишь «нарушителем спокойствия», создающим трудности у товарищей, — мятежником без видимых целей.

Героизм часто требует социальной поддержки. Обычно мы прославляем героические поступки отдельных храбрецов, но не одобряем их, если эти действия создают ощутимые неудобства для остальных, и если не можем понять их побуждений. Семена героического сопротивления всходят лучше всего, когда все члены сообщества готовы чем-то пожертвовать ради общих ценностей и целей. Мы видели это, например, в истории Нельсона Манделы, боровшегося с апартеидом в Южной Африке и брошенного в тюрьму. Во время нацистского Холокоста многие люди в разных европейских странах помогали евреям бежать и давали им приют. Голодовки тоже часто используются в политических целях: лидеры ИРА, содержавшиеся в тюрьме Лонг-Кеш в Белфасте, умерли во время голодовки. Они вместе с другими членами Ирландской армии национального освобождения использовали голодовку, чтобы привлечь внимание к своему статусу политических заключенных и продемонстрировать, что не являются уголовными преступниками [127] . Совсем недавно сотни задержанных, содержавшихся в американской военной тюрьме в Гуантанамо на Кубе, объявили длительную голодовку в знак протеста против незаконного и негуманного задержания и в результате привлекли внимание средств массовой информации.

127

Историк и политолог Шейла Говард исследовала историю тактики голодовок как политического инструмента и обнаружила, что первым к ней прибег Теренс Максвини, член парламента и недавно избранный мэр Корка. Добиваясь статуса политического заключенного, он умер во время голодовки в 1920 г. Лидер ирландской партии Шинн Фейн Джерри Адамс в предисловии к книге Бобби Сэндса (ссылку см. ниже) отмечает, что именно пример Максвини вдохновлял Махатму Ганди. С 1976 по 1981 г. было несколько случаев голодовок среди ирландских политических заключенных. Последний эпизод стал самым известным, тогда в результате голодовки умерли 10 человек. Среди них были семь членов ИРА, в том числе один из ее лидеров Бобби Сэндс и трое членов INLA (ирландская армия Национального освобождения). Заключенные-республиканцы (т. е. члены IRA / INLA) объявили голодовку в тюрьме Лонг-Кеш («Мэйз»), расположенной к югу от Белфаста. Среди других протестов, которые они провели во время голодовки, была «одеяльная забастовка»: заключенные отказывались носить тюремные робы, потому что они были символом статуса уголовного преступника; вместо этого они заворачивались в одеяла, чтобы согреться во время голодовки.

Бобби Сэндс написал в тюрьме серию вдохновляющих стихотворений и других произведений; они принесли ему международную политическую поддержку, особенно в оккупированных странах, в первую очередь на Ближнем Востоке — в Иране и Палестине. В свою очередь в городе Дерри (где преобладает католическое, националистическое и республиканское население) и в некоторых районах Белфаста можно увидеть палестинские флаги, вывешенные рядом с ирландским триколором.

См. некоторые ценные работы по этому вопросу: Howard S. Britain and Ireland 1914–1923. Dublin: Gill and Macmillan, 1983; Adams G. Foreword // Sands B. Writings from Prison. Cork: Mercier Press, 1997; Von Tangen Page M. Prisons, Peace, and Terrorism: Penal Policy in the Reduction of Political Violence in Northern Ireland, Italy, and the Spanish Basque Country, 1968–1997. New York: St. Martin’s Press, 1998.

Что касается Клея-416, хотя у него был личный план эффективного сопротивления, он не поделился им с сокамерниками и с другими заключенными, чтобы они тоже могли к нему присоединиться. Если бы он это сделал, его план, возможно, стал бы основой объединения, коллективным вызовом дьявольской системе, а не остался бы просто причудой отдельного человека. № 416 появился на сцене позже всех; возможно, другие заключенные не успели с ним познакомиться или считали, что он не получил своей доли унижений, как они, в первые дни и ночи. Так или иначе, он остался «чужим», как и Дэйв, наш информатор (заменивший заключенного № 8612). Дэйв быстро перешел на сторону заключенных и вместе с ними стал противником системы, которая наняла его в качестве шпиона. С Клеем-416 случилось иначе. Я думаю, других заключенных отталкивал и его интровертированный стиль поведения. Он привык действовать в одиночку и жил в своем собственном сложном интеллектуальном мире, а не в сфере межличностных отношений. Но его непокорность оказала заметное влияние как минимум на одного заключенного, хотя и после окончания тюремного опыта.

Джерри-5486, которого комиссия по условно-досрочному освобождению окрестила «самоуверенным типом», говорил:

«Меня поразило стоическое упорство Клея, я хотел бы, чтобы он был с нами с самого начала. Определенно, он мог бы повлиять на дальнейшие события».

В своих позднейших размышлениях № 5486 добавляет:

«Когда Клей-416, который первым подал пример реального сопротивления, твердо стоял на своем и категорически отказался есть сосиски, примечательно, что остальные были настроены против него. Если бы он появился раньше, то стал бы их идеалом. Многие говорили, что будут бороться, что объявят голодовку, устроят забастовку и все такое, но когда кому-то, наконец, хватило смелости это сделать, они были против него. Они предпочли сохранить свои маленькие личные удобства, чем видеть, как он следует своим принципам».

Далее Джерри-5486 отмечает, как неприятно было наблюдать стычку между № 416 и № 7258, «между Хабби и Клеем по поводу сосисок и девушки». Позже он стал иначе воспринимать истинный смысл этой стычки, но пока она разворачивалась, не видел ее настоящего значения. Иначе он, возможно, вмешался и разрядил бы обстановку:

«Я понял, что до этого все были поглощены собственными страданиями и тем, что из-за них страдают другие. Было очень грустно все это видеть, тем более что [Хабби] не понимал, что если он не сможет увидеться со своей девушкой, то в этом будет виноват Джон Уэйн, а не Клей. Но [Хабби] попался на крючок и не понимал, что на самом деле происходит» [128] .

128

Завершающая оценка заключенного.