Эхо шагов
Шрифт:
С Довженко обошлись не лучше. Правда, не в Узбекистан выслали, а выдворили чуть ли не насильно в Москву, поближе к всевидящему оку.
О том, что происходило с ним в столице мы узнали из его дневников, опубликованных после 1956 года, после его смерти. Это были годы унижений и изощренных издевательств и, кроме как трагедией, это кончиться не могло.
В 1959 году — Ленинская премия. Посмертно. Киевской студии присвоено имя Довженко. Демуцкому — также место почетное в музее Киевской студии. Все посмертно: и имя Довженко, и место в музее. Собирались создать кабинет-музей Даниила Демуцкого. Не знаю, собрались ли. Вряд ли. Впрочем, все еще впереди.
Но я возвращаюсь в памяти своей к тому времени, когда все еще были живы и полны надежд. Однажды мама говорит, что Даниил Порфирьевич и Валентина Михайловна
Сидим мы с Валентиной Михайловной на кухне, пьем чай, а Даниил Порфирьевич в комнате за столом письменным что-то мастерит, как обычно. А комната красивая и почти пустая: лишь посредине круглый стол с изысканными стеклянными посудинами, поставленными тесно друг к другу. И стол сверкает, как драгоценный камень. А в углу, в углублении возле балкона, письменный стол Дани. Он как-то и незаметен в комнате, весь свет фокусирует на себе стекло. И сюзане на стене. Все то же узбекское сюзане. Валентина Михайловна шутит (научилась у Дани мрачным шуткам):
— Теперь уже все наоборот, теперь уже сюзане сослали в Киев за узбекский национализм.
Даня заходит в кухню и говорит вполголоса, словно мимоходом:
— Поснимать бы…
И Валентина Михайловна, как эхо:
— Поснимать бы… Тебе когда удобно?
Я еще не понимаю:
— Что?
— Ну, посниматься. Фотографироваться.
С тех пор я люблю это слово: «посниматься». Что-то хорошее, с интонацией дяди Дани.
Это длилось весь день, с утра и до вечера. Долго ставили свет, а я должна была сидеть, не двигаясь, потому что: «блик на обоях», «свет на щеке», «куда наклоняешь голову, сядь, как сидела», «платок спадает», «посмотри в объектив», «не смотри в объектив». Это потому, объясняет Даня, что для живописца его глаз, его зрение и есть объектив. Прямая связь: глаз — холст. У фотографа и оператора есть посредник — оптика. Он и работал всю жизнь с посредником и союзником — моноклем, у которого затирал вручную края, для мягкости границ кадра, для мягкости изображения. И этого хватило ему, чтобы войти в историю как непревзойденному мастеру пейзажа и портрета. И снимал он фотоаппаратом на ножках, укрывшись с головой черной тряпкой, как в журнале «Нива» начала века. И красивая, бесшумная Валентина Михайловна всегда рядом, всегда ассистирует.
И я счастлива, что они тогда «поснимали» нас с мамой.
А насчет книг Даниил Порфирьевич был прав: дал он мне почитать книгу, очень редкую, старинную, с «ятями», но назад получить не успел: инфаркт. Книга вернулась в дом, где была уже только Валентина Михайловна.
И вновь пришла весна
…«Пришла весна долгожданная» — очень просто и знакомо, как хлеб и как молоко. Слышу чью-то интонацию — не помню, чью. Кто угодно может так сказать. «Пришла весна долгожданная». И дома, наверное, уже открыли балкон, и на паркете лежат солнечные пятна.
У меня за окном стоит дерево — береза. Я люблю ее, не боясь (а может, и боясь немного, но не очень — дерево ни в чем не виновато. Во всяком случае, в дурном вкусе людей), так вот: не боясь впасть в сентимент, люблю свою березу. Когда больничная палата надолго становится обителью, дерево за окном — больше, чем дерево.
Люблю смотреть на ее бесшумную жизнь и на ее терпение.
В этом есть надежда: осенью она так беспомощно взмахивала своими ветвями, и гнулась под ветром, и теряла листья!
И вдруг однажды утром засияла, засверкала, выровнялась и успокоилась. Переродилась в новое, зимнее состояние.
Может быть, так и происходит рождение красоты? Там — где-то — в глубине чего-то — зреет торжество?
Банальность и хрестоматийность идет на ум, но это мое несовершенство. Березка-то стоит. Ее это не касается.
Сейчас важно, что оба мы ждем весны.
Сегодня утром пришла няня с тряпкой и ведром, сорвала бумагу с рамы и распахнула окно. Белая оконная рама задела ветку с набухшими почками, и в комнату хлынул воздух весны.
Няня забралась на подоконник, чтобы протереть окна, и давай приговаривать:
— Весна долгожданная, пришла весна долгожданная.
И так приговаривает, словно ребенка купает.
Прошлой весной я это слышал от нее же.
Год прошел.
Дорогой Макс Леонидович!
Вот и открылась моя выставка. Совершенно неожиданно меня обрадовали таким теплым, таким хорошим приемом, что я был взволнован до крайней степени…
Мне аплодировали, и я не знал, куда мне деваться…
Я был счастлив услышать, что, оказывается, и нянечки, и врачи, и больные сочувствуют моей работе в стенах стационара во время лечения, моему «неуставному», так сказать, существованию.
Что ж, спасибо им и за отношение, и за выставку.
А из «Вечернего Киева» так никого и не было. Но это ничего. Зато как тепло говорил поэт Леонид Вышеславский! Да только ли он? В общем, все говорили хорошо.
(Макс Поляновский — московский журналист, автор статьи «История одной картины», посвященной созданию картины «Танки идут на фронт» художника И. Литинского. Статья была напечатана в журнале «Огонек» в 1949 году. — А. Л.)
«Выставка — необыкновенная во всех отношениях. Настоящие работы настоящего художника, которые впечатляют так, что забываешь обо всем — об условиях и обо всем прочем…
Работы полны поэзии. Они — торжество человеческого духа.
Желаю новых взлетов!»
«Во-первых, Вы мне открыли с новой для меня поэтической стороны то, что я постоянно вижу и знаю, — знакомые уголки. Во-вторых — какая сила духа художника! Сколько бодрости и надежды! Сколько красоты и лиризма!
Надеюсь не последний раз быть на Вашей выставке».
«Все свежо, зрело, талантливо.
Только Ваша воля к жизни помогла создать столь жизнеутверждающее искусство…»
«Хорошим — хорошо, и от хороших — хорошо.
Спасибо за радость видеть вас счастливым…»
Не это ли имел в виду Михаил Нестеров, говоря в письме о взаимной любви Художника, Человека и Природы?
Сегодня приснился удивительный сон: широкий, с голубыми лужами двор и кучки мокрого снега по краям. Мальчишка лет десяти склоняется над лужами, разглядывает что-то в них, как в зеркале, зачерпывает ладонью воду, и ручейки, стекая с пальцев, искрятся, играют малыми струйками на солнце. Затем мальчишка лепит снежки и бросает их куда-то далеко.
Смотрю: мальчишка — это я в детстве. Хлюпаю по талой воде и снежной жиже. Иду и сочиняю стихи:
Пришла весна долгожданная.
Тает снег у ворот…
Странно, я взрослый иду рядом с собой — ребенком. И думаю, как бы он не промочил ноги. А он пытается перешагнуть через лужу — и никак, никак.
Потом вдруг смотрю — это девочка. Дочка. Как она попала сюда? Это ведь школьный двор — вон моя школа. И я пытаюсь бежать к ней и не могу…
Открываю глаза. Птица за окном что-то прокричала, деловито повернула голову налево, направо. Поглядела на меня одним глазом, клюнула себя под крыло и — улетела.
Тюбик белил и охапка пионов
Киев. Лето. У меня на балконе подруга пишет этюд: море зелени под балконом, за ним — светлые силуэты домов на Крещатике и — уходящий вверх в закатную дымку Печерск.
И вдруг кончились белила. Прервать работу — загубить работу: освещение уходит.
Кажется, есть выход: в домах напротив, в мансардах, располагаются художественные мастерские. Наверняка найдется кто-то, кто выручит.
Звонит. Откликается бывший однокашник по институту.