Эксперт № 01-02 (2014)

Борис Ельцин

Искусство работы со смертью

Как ко всему этому относиться? Я прочел книгу с большим интересом и большим удовольствием как великолепную интеллектуальную драму, драму духа, протестующего против бездушной власти и полностью капитулирующего перед ней. Это история интеллигента, который пытается применить к истории двойной масштаб, условно говоря, этический и эстетический. Он не может избыть из себя эту двойственность и в конечном счете сам оказывается ее жертвой.

В какой-то момент эти два критерия сходятся — окружающие Гефтера фигуры постсоветской политической сцены вызывают у него тошноту и как воры, и как кровопийцы, по Бродскому. И ему удается сохранить единый фокус до того момента, пока эти фигуры не делятся четко на две части — на преступников и их жертв. И вот парадокс: этически он не хочет (или даже, точнее, не может) оставаться в компании «убийц», но эстетически — с точки зрения некоего вневременного масштаба — победители кажутся ему гораздо более исторически состоятельными, более значительными фигурами, чем побежденные. И вот в этом фокусе вдруг сходятся две «поначалу разнесенные» (как пишет в предисловии Глеб Павловский) фигуры — Сталина и Ельцина, при том что в этот момент, момент 1993 года, фигуры эти как будто занимали разные стороны баррикад.

Эта драма заставила меня вспомнить знаменитую книгу 1973 года — «Конец трагедии» Анатолия Якобсона, в которой известный диссидент подвергал критике своего любимого поэта Блока именно за то, что тот не смог преодолеть в себе романтизм и потому применял к политическим событиям своего времени эстетические критерии. Он искал в жизни «возвышенного» и закономерно находил его в преступном. «Чем объяснить частичный успех иррационального направления романтической идеологии? — задавался вопросом Якобсон. — Почему “героические” идеи вошли в моду еще в прошлом столетии? Как этому движению с помощью своей лжеэстетики удавалось внедрять свою антимораль?»

Якобсон полагал, что на Западе не случайно пролагались пути «от пленительного байронического демонизма к не менее завлекательному сатанизму Ницше». Но главное зло поселил этот «эстетствующий романтизм» в сердце русской интеллигенции, которую он закономерно привел к самоуничтожению: «Торжество романтической идеологии в России привело — в числе других последствий — к ликвидации русской интеллигенции. Был разорван социальный круг, основанный на определенной духовной общности составляющих этот круг людей. Интеллигенты (в некотором количестве) остались, но интеллигенции как общественной силы, как носительницы известных традиций, связей, устоев, ценностей, как представительницы национальной культуры — словом, интеллигенции как таковой — не стало. Место интеллигенции заняли “работники умственного труда”, исполнители, приспособленные к отправлению чисто технических функций».

Как поразительно точно все это подходит к судьбе русской интеллигенции после 1993 года и как точно соответствует той интеллектуальной катастрофе, которая нам зримо представлена в замечательной книге об этом роковом годе. И как во всякой хорошей пьесе, в «1993» есть намек на то, что судьба давала главному ее герою шанс — в данном случае шанс интеллектуальный, воспользовавшись которым он бы мог избежать саморазрушительного финала. Речь идет о мысли, которую Гефтер сам и высказывает и которая, если бы он ее развил, могла бы помочь ему снять роковое противоречие между «этическим» и «эстетическим», — это идея «трагедии», трагедии, о которой забыла русская культура и русская интеллигенция после распада Советского Союза. «Трагедия как феномен, — говорит Гефтер, — без которого цивилизация не живет, дала переживание смерти в жизни. То, что было в ранних архетипах еще, тут нашло себя в актуальной форме, работает. Цивилизация научилась работать со смертью, пока в ней Гитлер со Сталиным не завелись».

Мы видим, что Сталин здесь еще выступает как символ забвения трагического, как знак того, что цивилизация разучилась работать со смертью, — и еще точнее, как свидетельство того, что люди этой цивилизации стали славить торжествующих победителей, а не почитать их «жертв». Ибо, с позиции трагического, в этом мире «жертва», какая бы она ни была, всегда должна занимать более высокое положение по отношению к «победителю» — в мире европейской трагедии победитель почти всегда в чем-то виноват, а «жертва», напротив, обладает презумпцией превосходства над победителем. И ведь Гефтер абсолютно прав, когда именно в сознании и признании трагического он видит залог европейскости России. «Россия, — говорит историк, — на границе европейской цивилизации... развертываясь, вбирала и включала трагическое. Пока трагедию здесь удерживали, она достигла гигантской интенсивности. А сейчас мы растрачиваем, втаптывая трагедию и самих себя в землю. Россия теряет искусство работы со смертью!»

Трагедия ведь и есть парадоксальное с обычной точки зрения представление о величии жертв и ничтожестве победителей. На этом сознании держалась Европа, именно оно и сближало эту цивилизацию с христианством. И вот эта гибель «единого человечества» на том месте, где была Россия, лучше всего проявляется в финальном «срастании» «поначалу разнесенных» фигур Ельцина и Сталина — признание которых, наконец, и сообщает всему действу масштаб подлинной философской трагедии.

Глеб Павловский. 1993: элементы советского опыта. Разговоры с Михаилом Гефтером. — М.: Издательство «Европа», 2014. — 364 с.

О креативном классе и некреативном народе

Марина Борисова

Книга архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые» как зеркало несостоявшейся революции

Архимандрит Тихон (Шевкунов). «Несвятые святые» и другие рассказы.

Вообще-то я давно не читаю наших книжных новинок — работая литературным редактором еженедельного журнала, каждый день пропускаешь через черепную коробку столько текстов на русском языке, что в свободное от работы время невольно тянет перейти на английский. Но когда видишь одну и ту же открытую книгу в руках сразу у трех человек в вагоне метро, а потом ее же у девицы за соседним столике в кафе, и не хочешь — купишь: интересно же, что это так всех зацепило.

К тому моменту, когда я купила-таки «Несвятых святых», о книге говорили уже на каждом углу. Что само по себе удивительно: время для литературных страстей было самое неподходящее.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Книга вышла в 2011 году, когда «разгневанные горожане» вот-вот должны были хлынуть на московские площади. И хлынули. Потом были проспект Сахарова, Болотная; потом вокруг РПЦ, лояльной «кровавому режиму», бурлили скандалы, ее популярность в кругах прогрессивной общественности, обычно сохранявшей более или менее вежливый нейтралитет, рухнула ниже плинтуса, и только ленивый не клеймил коварных попов в дорогих часах и на «мерседесах». И в этот, казалось бы, самый провальный с коммерческой точки зрения момент на рынке появляется абсолютно «поповская» книга, которая моментально выходит в лидеры продаж: за год ее приходится допечатывать шесть раз, общий тираж достигает 1 миллиона 100 тысяч.

Ее буквально рвали из рук. Мне самой пришлось ее покупать дважды: первый экземпляр дала почитать подруге, та — еще кому-то, так по цепочке и зачитали.

И как апофеоз: независимая и строптивая аудитория рунета вдруг выбирает книгу, написанную попом и повествующую исключительно об этих самых попах, лучшей за 2012 год в номинации «Художественная литература», и только диаметрально разошедшееся с мнением читателей голосование экспертного совета приносит победу суперпопулярному тогда «Гражданину поэту» Дмитрия Быкова.