Эксперт № 48 (2013)

— Вы правы: кризис идентичности носит глобальный характер, он касается и американцев, и западных европейцев. Главный вызов здесь — вызов глобализации. Этот процесс, который в 1990-е казался очень успешным, к началу 2000-х стал выдыхаться и в итоге вылился в глобальный кризис. Кризис не только экономический, но и культурно-философский, полное непонимание того, как дальше миру развиваться. Кризис информационный, когда существующие политические и образовательные системы не справляются с информационными потоками, свободно гуляющими поверх государственных границ. Глобализация человеческих потоков вылилась в кризис мультикультурализма. Появляются гетто, анклавы, третье поколение мигрантов, которые не чувствуют себя своими ни на родине новой, ни на родине предков. Отсюда фундаменталистские движения, то есть новоизобретенные традиции, разрушение башен-близнецов и так далее. Это вызов идентичности западного мира, на который пока нет ответа.

К этому вызову в нашем случае добавляются еще два: вызов политический — у нас совершенно новое государство (нашему современному общественно-политическому строю всего-то чуть больше двух десятилетий, он еще не успел утвердиться, окостенеть, превратиться в новую традицию, в привычку, освященную временем) и вызов пространственный — у нас совершенно новые границы, никогда Россия не существовала в них, не было такого, когда десятки миллионов русскоязычных людей, воспитанных в рамках нашей культуры, больше не являются нашими гражданами. Есть Россия — и есть целый «русский мир» за ее пределами, и надо определиться, как мы к нему относимся.

— Согласно вашим исследованиям, свыше 80 процентов граждан России считают себя патриотами, в большей или меньшей степени. А ведь еще недавно это слово было чуть ли не ругательным. Что объясняет такой высокий показатель? И что есть патриотизм в плане формирования идентичности — фундамент или побочное явление?

— Идентичность — это прежде всего чувство сопринадлежности к определенной общности. Вот мы такие, а они другие. А патриотизм — это чувство гордости за принадлежность к этой общности. Ты можешь понимать, что ты русский, но стыдиться этого. А можешь быть русским и гордиться этим. Это и есть патриотизм. Ядро — тех, кто в любых условиях, как бы тяжело и плохо ни было, был и остается патриотом, — я бы оценил примерно в 40–50 процентов. Принципиальных противников России как родины совсем немного, пять–семь процентов. Остальные — это, так сказать, ситуационисты: сегодня они на словах любят родину, а завтра — нет.

Скажем, в 1990-е мы наблюдали спад массового патриотизма, многим тогда казалось, что мы нация неудачников, мы должны учиться всему у Запада, прежде всего у Америки, должны отринуть свое прошлое, самих себя и вылепить из себя кого-то совершенно другого. Затем стало понятно, что не получается, несмотря на большие усилия и жертвы. Отказались от страны, от идеологии, от всего уклада жизни, но по факту оказалось, что все стало еще хуже, чем было. Мы дошли до определенной точки падения, а затем оттолкнулись от дна и пошли вверх. Появился запрос на самоуважение, на гордость за свою нацию. Росту этого запроса помогли и действия США, их война против Югославии. Война показала, что Штаты совершенно не те, за кого себя выдают. И если нам чему-то и надо у них учиться, то в основном цинизму и умению использовать любую ситуацию в своих интересах. А ни в коем случае не верить рассказам о самой либеральной нации, несущей миру свет свободы. Стало понятно, что нам нужно идти своим путем, а не, «задрав штаны, бежать за комсомолом». Каким именно путем — мы сами не очень понимаем, но уж точно не западным. И этот запрос вынес наверх Путина, а он своими действиями, своей политикой еще более этот запрос гальванизировал. Кривая патриотических настроений в 1999 году резко пошла вверх и продолжала расти до 2008 года.

Это был самый пик. Затем — плавное снижение в ситуации экономического кризиса и последующей болтанки, когда перестало быть понятным, что же с нами как со страной происходит. Страна потеряла динамику, позитивную инерцию, темп — и все вдруг стали несчастливы, все прежние пароли — единство, стабильность, порядок — потеряли свою ценность. И такая атмосфера действует особенно негативно на тонкую, но очень подвижную и «шумную», говорливую прослойку продвинутых людей, информированных, образованных, имеющих ресурсы: для них снова ценность патриотизма обнулилась, уступила место представлению, что наше «отечество — весь мир». Периферия сузилась, ослабла, изменилась… Ядро же патриотов остается неизменным.

— А как вообще возможно в один момент быть патриотом, а в следующий — перестать себя считать таковым?

— Ну не все так плохо. За последние годы у нас появились патриоты, которые ругают страну, Путина, олигархов, силовиков, общий курс власти, но при этом не перестают гордиться своей страной, тем, что они русские. Либералы-западники — это исчезающее явление, им на смену идут такие критики, которые вовсе не удовлетворены тем, что происходит, но при этом не перестают быть патриотами.

Есть и другое новое явление — «русский мир». Среди наших эмигрантов есть люди, которые довольно быстро интегрировались в культуру той страны, которую они выбрали, но есть и те, которые продолжают живо интересоваться происходящим на родине и считать себя патриотами России. Их много в Германии, в Израиле, в Америке. Интересно, надолго ли сохранится такое явление? Мы все-таки сейчас живем в «плоском мире» информационных технологий, где нет железного занавеса, но есть интернет, расстояния короткие, общайся с кем угодно. Поэтому есть возможность сохранить такие анклавы русских или людей с двойной идентичностью.

Ни в коем случае нельзя их считать «отрезанным ломтем»: мол, вы нас бросили тут копаться в грязи, а сами устроились на Гавайях. Наоборот, потенциально это наш огромный ресурс, трансляторы новых знаний, новых связей, денег, опыта, наконец, наше лобби в странах пребывания. Потому что мы же страна-цивилизация, страна-континент, нам вроде бы всего хватает и тем, что за рубежом, можно не интересоваться. В результате — постоянное отставание, которое периодически приходится преодолевать совершенно варварскими методами «большого скачка». А такого рода шлюзы и переходники очень важны. И опять-таки для воспитания национальной идентичности это важная вещь. Потому что люди там, в другой культурной среде, очень быстро начинают ощущать свою идентичность. Но чтобы этот потенциал был реализован, надо научиться с ним работать. Мы же пока этому только учимся.

«Прежние победы внушают нам не столько чувство воодушевления, сколько разочарования, тоски, самокопания. Не можем наш национальный моторчик завести — нет запальника, топливо не загорается. Нам нужно понять, что сейчас задачи другие и что они — не менее важны и амбициозны»

Фото: Виктор Зажигин

— Интересный результат показал опрос на тему « Кого вы могли бы назвать русским?». Лишь 16 процентов определяют русского по происхождению, по крови. Для остальных этот показатель не важен, они называют в качестве факторов принадлежность к русской культуре, знание языка, веру. Тут мы ведем разговор о русской нации, ярчайшими представителями которой были и Пушкин, и Багратион, и Екатерина Вторая, и Сталин, то есть люди не русских кровей, но русские по духу. Получается, наши идентификационные границы по- прежнему широки и гибки, и эта « русскость» — хорошая платформа для укрепления нашей российской идентичности?

— Россия же формировалась как империя. А империя объединяется не языком или религией, а принципом служения государю и династии. Поэтому элита у нас всегда была разноплеменная, а территории — разноязычные, разноконфессиональные, но это не мешало всем себя чувствовать подданными одного государя и жителями одной страны.

— Двадцать лет назад появилась такая искусственная дефиниция, как « россиянин». Судя по вашим опросам, жители страны крайне неохотно пользуются такими определениями своей идентификационной группы: лишь по четыре процента граждан определили себя как « россиянин» и « русский». Люди не связывают себя с этими группами?