Экстергейзер
Шрифт:
По крайней мере, состояние Олдмана ему всегда казалось неизменным. Так что капитан был либо всегда трезв, либо всегда пьян.
Если речи капитана во время построения вполне можно было не слушать и думать о чём-то своём или вовсе дремать с полуоткрытыми глазами, то координатор Бад всегда следил за тем, кто и насколько внимательно слушает его. Он собирал всех на вахте, где для пилотов были предусмотрены специальные кресла, расположенные в пять рядов по десять штук в каждом. Часть вахты, выделенная для размещения пилотов, называлась нарветиль и внешне очень напоминала партер небольшого театра. Неизвестно, проводил ли эту аналогию Питер Бад, выступая перед истребителями, но определённые актерские задатки у него точно были. Долго и проникновенно координатор говорил
Реже он вспоминал о вопросах сугубо организационных, чему Брант был даже рад. Дело в том, что каждый раз касаясь материальной части, Бад не лишал себя удовольствия в той или иной форме уколоть Виктора.
– Коллеги, – говорил координатор, – что такое для нас истребитель? Машина, набор агрегатов? Тех из вас, кто думает подобным образом, я едва ли могу назвать настоящими пилотами. Истребитель – это наш друг, соратник, если хотите, живое существо! К нему нужно относиться с внимание, беречь, заботиться о его техническом состоянии, не отдавая эту обязанность всецело на откуп механику. Вот присутствующий здесь Брант… – Брант, встаньте! – сказал мне, что своим истребителем недоволен. Этот молодой человек считает, что оказывает большую честь Конфедерации, приняв решение за неё сражаться, и ему должны быть оказаны всяческие почести: новенький истребитель, полотенца с золочёными вензелями в душевой и бустрели на обед. Или, может быть, лососевая икра… о его вкусах я не интересовался. А теперь прошу встать тех из вас, кто, так же как Брант, недоволен своим истребителем.
Никто, разумеется, не поднимался со своих мест, и пунцовый от злости Виктор ещё какое-то время стоял в одиночестве, пока координатор продолжал свои нравоучения. К счастью, Бранту удавалось сдерживать свое негодование, хотя его уязвлённая гордость и требовала вступить с Питером Бадом в спор и указать ему, что он слишком передёргивает факты.
А координатор именно этого и добивался. Чем сильнее раздражался Виктор, тем довольнее становилось лицо Бада.
Как это всегда бывает, не обошлось без колких на язык коллег-пилотов. В столовой то и дело можно было услышать:
«Как, вы и сегодня не приготовили бустрели для Бранта? Это же безобразие, такого человека заставлять есть турпака! Он ведь может передумать, и тогда нам не одолеть магров!».
Брант держался несколько дней. Учитывая его болезненное отношение к любым проявлениям насмешек в свой адрес, это было очень непросто. Но конфликт всё-таки разразился, и причиной этому послужил человек по имени Тревес Смэдли.
Смэдли был возрастным пилотом, готовящимся через несколько лет принять отставку. То ли из-за отсутствия на «Адмирале Юрме» спортзала, то ли в результате чрезмерного пристрастия к еде и пиву, а может быть, просто в силу генетической предрасположенности, но чем ближе Смэдли приближался к своему сорокалетию, тем сильнее он полнел. На фоне облегающего фигуру пилотского комбинезона его живот выпирал так, словно внутри был спрятан рекордного размера арбуз.
Щёки Смэдли сначала надулись, а потом обвисли, как у бульдога. Количество подбородков и вовсе сложно было пересчитать.
Многие думают, что полные люди отличаются добрым и весёлым нравом. Применительно к Смэдли это утверждение едва ли можно считать справедливым. Он действительно слыл весельчаком и всегда собирал вокруг себя компанию пилотов, но шутки его очень часто были далеко не добрыми, а иногда и откровенно обидными.
В тот день Брант направился в столовую в хорошем расположении духа. С утра они с Тоби разобрали кабину истребителя и тщательно промыли специальным составом каждый её закуток, отчего неприятный застарелый запах практически полностью исчез. Механик по странной привычке, которую Виктор не понимал, остался обедать прямо в ангаре, приготовив самодельные сэндвичи с ветчиной и сыром. Брант не раз говорил ему: «Ты испортишь свой желудок, Тоби», но тот в ответ только скромно улыбался. Парень вырос в сиротском приюте и с детства ненавидел столовые, а вот сэндвичи были для него настоящим лакомством.
Брант, напротив, рос в доме, где семейные ценности ставились очень высоко. Его мать замечательно готовила, и когда ароматные запахи начинали доноситься из кухни, никто уже не мог думать ни о чем другом. Все ждали приглашения к столу. Кому нужен сэндвич, если тебя ожидает горячая и удивительно вкусная пища?«Адмирал Юрм» в некотором роде напомнил Виктору дом. Нет, конечно, не качеством еды, хотя и оно было довольно сносным, а тем, как запахи готовящегося обеда разносились по коридорам и даже проникали в вентиляцию.
Причиной тому были многочисленные неисправности, вызванные естественным износом оборудования и случившимся пожаром. Это было грубым нарушением, ведь нетрудно себе представить, что в случае пожара по коридорам крейсера также свободно будет распространяться ядовитые испарения от горящего пластика или изоляции. Хотя никто об этом не задумывался, идя в столовую и ловя носом манящие запахи горячего мяса, грибов, рыбы или овощей.
Как уже говорилось, настроение у Виктора было хорошим.
Он взял поднос и встал прямо за Смэдли, с удивлением наблюдая, как тому накладывают на тарелку гору картофельного пюре и четыре котлеты, обильно поливая это соусом. Смэдли тоже заметил Бранта и в его голове тут же родилась «удачная» шутка, но он медлил, ожидая, пока соберётся побольше народу.
Наконец Смэдли посчитал, что подходящий момент настал.
– Ну что, Брант, – доверительно спросил он, взяв Виктора за плечо, – скучаешь по бустрелям? Когда нам ожидать твою яхту?
– Какую яхту? – не понял Виктор, до этого погружённый в приятные размышления о гарнире, который следует попросить в дополнение к сочному стейку из турпака.
– Ту, которая прилетит за тобой и заберёт домой к мамочке! – торжественно обводя глазами присутствующих, сказал Смэдли, и в следующую секунду уже наслаждался всеобщим хохотом от своей «остроумной» шутки.
Виктор побагровел от гнева. Насмешки координатора он с трудом терпел, понимая, что пререкания могут стоить ему военной карьеры, но оставить без ответа такую дерзость стоявшего рядом пилота было выше его сил. Выдержав паузу, Виктор ответил подчёркнуто громко:
– Я был бы, конечно, рад навестить маму… но сейчас никак не могу. Кто тогда даст отпор маграм? Такие болтуны как ты? Боюсь, в этом случае наш флот будет драпать до самого Дивеса!
Повисла гробовая тишина. Стало слышно, как стучат ложки тех, кто уже сидел за столами и наслаждался обедом.
– Ты назвал меня болтуном, молокосос? – враз утратив шутливое настроение, с вызовом сказал Смэдли.
– Я назвал тебя болтуном, тупица! – ответил Виктор, уже не в силах остановиться. – Если у тебя проблемы со слухом, посети лазарет. Заодно сделаешь липосакцию, а то, наверное, живот мешает поместиться в истребителе?
– Это было грубо! – прокомментировал кто-то из присутствующих.
– Грубо? – подхватил Смэдли. – Да за такие слова я тебя…
Его рука потянулась к Бранту, но в следующее мгновение Смэдли вскрикнул и упал на колени в довольно странной позе. Виктор взял его кисть в захват и, не прилагая усилий, контролировал толстяка.
– Что ты мне сделаешь, скажи? – потребовал Брант. – Ты же ни на что не способен, кроме как болтать языком и набивать своё брюхо! Жалкое ничтожество!
Пилоты, толпой окружившие Бранта и Смэдли, сообразили, что дело приобретает серьёзный оборот, и поспешили вмешаться.
– Ладно, хватит вам! Отпусти его, – стало раздаваться со всех сторон, и Виктор послушно отпустил руку Смэдли.
Громко пыхтя, толстяк с трудом поднялся и, оттолкнув пилотов, пытающихся справиться о его самочувствии, бросился из столовой, совсем забыв об обеде. На Бранта все смотрели косо, но никто не пытался с ним спорить, что-то доказывать и объяснять. Лишь один пилот лет тридцати, явно не из бывших курсантов, спросил довольно тихо:
– Откуда в тебе столько злости, парень?
– Он заслужил это! – ответил ему Брант. – Нельзя подойти к тигру, пнуть его под хвост, а потом, когда он откусит тебе ногу, возмущаться какой тигр злой.