Экватор
Шрифт:
— Ладно, сеньор попечитель. Откровенно говоря, не вижу больше смысла терять с вами время. Когда притворяются, что не понимают, пытаться объяснять бесполезно. Я уже старался здесь многим втолковать, что времена изменились, но никто не хочет в это верить. Объясните им сами, в этих ваших кулуарных разговорах, в которых вы, судя по всему, принимаете участие: взгляды англичанина и наши одинаковы, и они были согласованы на переговорах между нашими правительствами. Ни я, ни вы, ни английский консул, ни хозяева или управляющие плантаций не устанавливали новые правила игры. А правила эти заключаются в том, что покончено, раз и навсегда с рабским трудом на Сан-Томе. И если этого не произойдет, если это не увидит и в этом не убедится англичанин, тогда придется распрощаться с половиной сантомийского экспортного рынка. Коль вы все желаете разориться, то пожалуйста. По крайней мере, вас предупреждали, и у вас был выбор. Вас же лично я предупредил в последний раз. Можете идти.
Жуан прибыл на «Заире» утром в субботу. Лето было уже почти на исходе, над головой, в утреннем воздухе покрывалом висело влажное
— Ради всего святого, Луиш, скажи мне, что город, так называемая столица того места, где ты живешь, это ведь не то, черт подери, что я вижу? Ты же не живешь вот в этой дыре, не так ли?
Луиш-Бернарду улыбнулся во весь рот. Он был рад, словно ребенок, и так долго держал его в объятиях, что почувствовал, как пот Жуана капает ему на воротник.
— Ах, Жуан, разве не из-за тебя я в конце концов оказался здесь, в этой ссылке? Или ты уже не помнишь?
— Прости, прости меня, мой бедный Луиш-Бернарду, я и представить себе этого не мог.
— Ну, поехали домой. Я прикажу моей деликатной Доротее обмахивать тебя веером на террасе, поить лимонадом и приготовить тебе холодную ванну, и к вечеру ты уже влюбишься во все это. Гарантирую тебе, Жуан, что ты будешь обожать Сан-Томе. Три года — это ссылка, но пятнадцать дней — настоящая роскошь! Ты еще будешь плакать от тоски и сожаления, когда тебе придется уехать и оставить меня здесь одного.
Луиш-Бернарду был прав. Жуан Фуржаж буквально влюбился в остров с первого вечера, когда после того, как они отобедали, добавив к столу то, что он привез из Лиссабона и что не испортилось в пути: куропатки под маринадом, зрелый сыр из Серпы, красное вино Доуру и сигары, купленные в Casa Havaneza. Они сидели на террасе с видом на океан, обсуждая последние лиссабонские новости, смакуя кубинский табак и смачивая кончик сигары в бокале с французским коньяком. Поначалу Луиш-Бернарду постоянно задавал вопросы касательно политической обстановки, жизни общества, праздников, сезона в «Сан-Карлуше», городских новостей, последних технических достижений, ресторанных сплетен, романов, свадеб и супружеских измен. До тех пор, пока, вроде как случайно, не всплыло имя Матилды.
— Матилда?.. — Жуан Фуржаж с излишним интересом посмотрел на горящий кончик своей сигары. — Матилда, с ней, похоже, все в порядке. Та интермедия с тобой у нее, вроде бы, прошла бесследно. Возможно, это тебя разочарует. Но по правде сказать, я вижу ее все время с мужем, и оба они выглядят очень по-семейному.
— То есть, ты считаешь, что он ничего не узнал?
— Нет, не думаю. Да и никаких подобных разговоров я не слышал. Длилось это у вас недолго и ты, по крайней мере, вел себя осторожно. Если Богу будет угодно, эта тайна, которой владеют четверо, так и уйдет с нами в могилу. Да, кстати, она беременна…
— Конец истории… — пробормотал почти про себя Луиш-Бернарду. — Это даже и к лучшему.
Они просидели молча какое-то время, и теперь настала очередь Жуана расспросить друга о его работе на Сан-Томе. Многое ему уже было известно, о чем-то он догадался из писем. Однако сейчас, на месте многое понималось лучше, и его заинтересовали детали трудностей, с которыми встречается Луиш-Бернарду, а также характеристика персонажей плетущихся на острове политико-социальных интриг. Луиш-Бернарду не заставил себя упрашивать и целый вечер рассказывал ему об администрации острова, о тех, кто заправляет делами на вырубках, об англичанине и его жене, о том меньшинстве, которому он мог доверять, и о тех, кого, несомненно, числил в качестве своих врагов. Наконец-то, рядом с ним был тот, кому он полностью доверяет, кто может дать ему совет, слегка приободрить и, глядя со стороны, помочь лучше разобраться в происходящем. Луиш-Бернарду замолчал лишь тогда, когда заметил, что вопросы Жуана становятся все более редкими. Это было явным признаком того, что его друга сморила усталость, а выпитого за вечер уже было достаточно. Он отвел его в гостевую спальню, проверил, все ли в порядке — расстелена ли постель, стоит ли на столике кувшин с водой и стакан, есть ли в комнате достаточное на несколько дней количество свечей, разложены ли его вещи в шкафу. Убедившись, что все нормально, Луиш-Бернарду оставил Жуана и отправился в свою спальню, чтобы заснуть в эту одну из своих самых спокойных и мирных ночей с его прибытия на Сан-Томе. Впервые за все это время он был не одинок на этом крохотном островке с шумящим за окном бескрайним океаном.
Следующие дни Луиш-Бернарду возил друга знакомиться с островом. Они выезжали с утра верхом и ездили по городу, заезжая в соседние селения и на ближайшие вырубки. На обратном пути они всегда возвращались через пляж, Агва-Изе или Микондо, любимый пляж Луиша-Бернарду. Случалось, что они останавливались и на Ракушечном или на пляже Семи волн. Они долго плавали, наслаждаясь окружавшим их затерянным раем, куда никто не ходил купаться, ни белые, ни черные. Потом они лежали, распластавшись на песке, загорая и разговаривая. Иногда их разговор прерывался коротким ливнем, извещавшем о начале сезона дождей. Обедать во второй половине дня они всегда возвращались домой, в относительно прохладную буфетную комнату. Потребляя изо дня в день кулинарные произведения, которые Синья им готовила, Жуан привык, а затем и начал ценить их, тем более, что Себаштьян обслуживал их с истинным удовольствием и изысканностью настоящего мажордома. Для всех служащих губернаторского дворца приезд Сеньора Доктора Жуана, стал
поводом для неожиданного оживления и забытой радости. Благодаря Висенте, слова Себаштьяна, охарактеризовавшего Жуана как «выдающегося кавалера из Лиссабона, друга господина губернатора и частого гостя при Дворе», вскоре облетели весь город. Одиночество и ностальгия, временами настолько тяжелые для Луиша-Бернарду, наконец-то сменились днями передышки, и в доме, от кухни до гостиной, установилась более лёгкая и непринужденная атмосфера. Даже Доротея, которая всегда ратовала за тишину и скользила по комнатам, подобно неуловимой тени, теперь была более заметной и смелой в движениях, все больше улыбаясь и смеясь грубоватым комплиментам, которые Жуан, не слишком церемонясь, адресовал ей. Однажды, когда Луиш-Бернарду случайно пересёкся с ними в коридоре, Жуан обещал забрать Доротею с собой в Лиссабон и сделать ее там «графиней де Сан-Томе». Увидев губернатора, девушка тут же смутилась и быстро исчезла, удалившись своим легким танцующим шагом, который так подчеркивал очертания ее слегка подрагивающих бёдер под белым льняным платьем. Луиш-Бернарду, едва сдержав внезапно нахлынувшее, к его собственному удивлению, чувство ревности, только и нашелся, что воскликнуть:— Жуан, ты тут полегче…
— Что?
— Ничего, ничего.
— Ревнуете, сеньор губернатор? — Жуан своим шутливым вопросом явно решил его поддеть.
— Чертов ловелас! Пользуешься тем, что ты здесь ненадолго.
— Успокойся, Луиш, когда меня не будет, милая Доротея будет только твоей. Я просто готовлю почву, потому что понимаю, занимая столь ответственный пост, сеньор губернатор до сих пор так и не собрался попробовать на зуб эту малышку, так ведь?
Луиш-Бернарду развернулся и ушел прочь, что-то бормоча про верность дружбе в трудные моменты.
Обычно сразу после обеда Луиш-Бернарду спускался на нижний этаж, в секретариат правительства, где проводил день, занимаясь документами и корреспонденцией, знакомясь с докладами и принимая тех, кто нуждался в том, чтобы обсудить с ним какие-либо дела. Жуан же в это время устраивал сиесту или отправлялся в город, который он изучал с интересом антрополога, и все время что-то с собой приносил — какую-нибудь понравившуюся ему поделку из дерева или из черепашьего панциря. Иногда он отправлялся на прогулку вместе с Висенте, которого Луиш-Бернарду выделил ему в полное распоряжение в качестве сопровождающего и помощника. Временами они отправлялись на рыбалку, арендовав на день лодку, и тогда Жуан возвращался домой в полной эйфории, нагруженный рыбой: на Сан-Томе для того, чтобы любой рыбак-любитель вернулся с рекордным для себя уловом, не нужно было отплывать от берега больше, чем на несколько десятков метров. Было видно, что Жуан был счастлив и весь сиял, наслаждаясь своим отпуском на экваторе; он загорел, пропитался морской солью, все вызывало в нем любопытство, иногда испуг и, несомненно, радость из-за того, что он понимал, что его присутствие на острове делает здешнее пребывание Луиша-Бернарду намного веселее. Вместе с ним он уже побывал на двух далеких от побережья вырубках Монте Кафе и Мумбаи. Кроме этого, они ездили на плантации Рибейра-Пейше, в северной оконечности острова, углублялись в джунгли, где Жуан кожей почувствовал магию и зов обо, тайны, скрывающиеся в этой непролазной лесной чаще. Как-то на рассвете сев на пароходик, курсировавший между островами, благодаря попутному течению, после обеда они были уже на Принсипи. Там они стали свидетелями вечернего построения на вырубках Санди, где потом и переночевали. На следующий день они посетили еще два хозяйства и столицу острова Санту-Антониу, городок, состоявший не более чем из тридцати домов кирпичной и каменной кладки, выстроившихся вокруг городской площади, посреди которой стояла неизменная церковь. Пока Жуан наслаждался наблюдениями случайного гостя, Луиш-Бернарду провел день в конфиденциальных разговорах с вице-губернатором Принсипи, молодым человеком по имени Антониу Виейра, о котором хранил хорошее впечатление еще со дня своего прибытия на Сан-Томе. Представленный новому губернатору на пристани, он выглядел застенчивым и слегка волновался, чем почему-то сразу вызывал симпатию. Луиш-Бернарду был на Принсипи всего во второй раз, и ему показалось, что атмосфера на вырубках здесь несколько напряжена. В глазах местных рабочих ему виделось нечто большее, чем смирение и грусть, которые почти всегда поражали его. Луиш-Бернарду попробовал прояснить свои сомнения у Антониу Виейры, но тот ответил уклончиво, уточнив лишь, что не замечал за последнее время ничего, кроме обычных конфликтов, которые, как правило, решались на месте. Ничего более существенного, по его словам, не происходило.
— Будьте внимательны, слышите меня? Очень внимательны и, если заметите что-то необычное, немедленно мне сообщайте. — Луиш-Бернарду украдкой посмотрел на собеседника.
— Вы можете мне доверять, сеньор губернатор. Конечно, как мы знаем, ни в чем нельзя быть уверенным, особенно здесь, где мы изолированы от мира еще больше, чем на Сан-Томе. Но, если вдруг возникнет что-то серьезное, я надеюсь, что успею вовремя почувствовать это.
Луиша-Бернарду не слишком успокоил этот ответ, однако и времени на то, чтобы дальше разбираться в происходящем, у него не было. Пароход ждал их, чтобы отчалить в направлении столицы еще до захода солнца, а впереди было еще несколько часов ночного плавания.
Когда они прошли уже половину пути, в ночи, под чистым небом, усеянным звездами, Жуан сел рядом с другом, чтобы нарушить молчание, в котором тот пребывал с тех пор, как последние знаки человеческого присутствия в Сан-Антониу, окончательно исчезли за горизонтом.
— Что тебя беспокоит?
— Не знаю. Видит Бог, хотелось бы ошибаться, но чую, что что-то здесь, на Принсипи, на здешних вырубках не так.
— А что именно? Я ничего особого не заметил.
— Не могу тебе объяснить, Жуан, но я чувствую, что в воздухе что-то не то. Негры смотрят как-то по-другому. Если хочешь правду, они мне показались бандой рабов, которые готовят всеобщее восстание.