Экватор

Лицо Дэвида было чуть обгоревшим, глаза блестели каким-то странным счастьем и решимостью. В жестах и распоряжениях, которые он отдавал сопровождавшему его черному работнику, ощущалась какая-то детская радость. На нем были толстые фланелевые брюки, заправленные в высокие брезентовые сапоги, и старая, в соляных разводах рубаха. Рядом, у его ног на песке лежала прорезиненная ветровка, напоминая о Шотландии, откуда он был родом.

— Что ты тут делаешь, Дэвид?

— На рыбалку собираюсь, как видишь. На всю ночь, вместе с Нвамой. Он из Намибии, с побережья, в районе пустыни Мосамедеш. И в рыбной ловле он разбирается, пожалуй, лучше всех на этом острове.

— Уже отчаливаете?

— Да. Пройдем вперед под парусом, саженей сто. Там встанем на якорь, зажжем фонари, поужинаем из того, что прихватили с собой вон в той корзине, а потом — рыбачить, в ночь и до рассвета: барракуда, черный окунь, черепаха и, может быть, парочка акул. Последнее время — это мое любимое занятие.

Наверное, уже в тысячный раз Луиш-Бернарду взглянул на друга с восхищением. Ему почему-то вспомнилась фраза: «не знаю, насколько адекватным здесь и сейчас является слово „друг“». — Да нет, очень точное слово. Друг — это тот, чье присутствие тебе приятно, кем ты восхищаешься, у кого учишься. Луиша-Бернарду восхищало в Дэвиде всё: его умение использовать себе во благо любую ситуацию, то удовольствие, с которым он проживает эту жизнь, и все, что с ним происходит, спокойствие и решимость, с которыми он принимает удары судьбы и противостоит им, простота и прямолинейность его морали и поведения, отсутствие у него всяческих переживаний по поводу того, что всё в жизни преходяще. Поскольку ему вообще не было знакомо понятие потерянного времени, каждый день жизни был для него даром свыше, который не могут омрачить никакие огорчения или неудачи. В Индии он охотился на тигров, здесь, на Сан-Томе он ловил барракуд и акул. Будучи губернатором Ассама и отвечая за тридцать миллионов человеческих душ, он работал день и ночь, без перерывов и отдыха. А в качестве консула на Сан-Томе, в этой смертельно тоскливой атмосфере, он ограничивался лишь тем, что дотошно и безупречно исполнял свои обязанности. На войне он воевал, за игральным столом — играл, до конца, даже несчастливого, если это было необходимо. Сейчас, тем не менее, — Дэвид этого не знал, — судьба его находилась как раз в руках Луиша-Бернарду. И не существует на свете такого развлечения или занятия, которое помогло бы ему пережить грозящее бесчестие: наблюдать, как его жену волокут по улицам Сан-Томе и потом сажают в тюрьму — за адюльтер, супружескую измену, за пребывание в роли «содержанки», как оскорбительно определяет это закон. Обязан ли он как друг хотя бы рассказать ему о том, что за условия были ему предложены? Или, наоборот, он должен оградить его на время от этого оскорбительного выпада и позволить прежде провести ночь на рыбалке, чтобы потом вернуться на следующий день и почувствовать себя, как никогда ранее в жизни, униженным и беззащитным?

— Дэвид, я могу спросить тебя о том, что, может быть, сейчас и не очень к месту?

— Конечно, спрашивай!

— Ты отправил отчет в Лондон с цифрами касательно репатриации?

Дэвид посмотрел на друга и подумал, что знает, о чем тот думает. Это было последней просьбой о помощи.

— Нет, еще не отправлял. Ждал, как все пройдет. Завтра отправлю.

— И что ты напишешь?

— Ну, Луиш. А чего ты от меня ожидаешь? То, что видел я, что видел ты сам, то, что было на самом деле. Сегодня я был на пристани. На борт поднялось восемь человек, включая самих рабочих, их жен и детей.

— Ты что там был? Я тебя не видел.

— Зато я тебя видел… Видел, как ты ругался с этим марионеточным попечителем. Думаю, ты и сам уже понимаешь, что с такими типами уже ничего не поделаешь: у них было достаточно времени, чтобы выбрать, и они выбрали, — какая кровать для них помягче.

— Да… Ничего не поделаешь. Пусть судьба сама решает, и будь, что будет… — Казалось, Луиш-Бернарду, был где-то далеко, не здесь, и вел себя так, будто всё происходящее его уже мало интересовало.

— Да. Ну ладно, мне надо отчаливать, пока солнце не село. До встречи, Луиш.

— До встречи, Дэвид, хорошей рыбалки.

Дэвид быстро залез в шлюпку с уже поднятым Нвамой парусом и сел у руля. Нвама тем временем закончил убирать якорь, с силой оттолкнул маленькое суденышко от берега и запрыгнул на борт. Пригнувшись, он пролез под реей мачты и стал пробираться вперед, чтобы расположиться в носовой части шлюпки. Дэвид нацелил её прямо на бьющиеся в полудюжине метров от берега волны, и, стремительно и грациозно преодолев первые два гребня, шлюпка продолжила путь уже по спокойной воде. Луиш-Бернарду наблюдал за этими действиями, стоя на берегу, и ему виделся песок, который исчезает на глазах, просыпаясь вниз внутри колбы песочных часов: время бежало, шлюпка уже отплыла от берега метров на двадцать пять, и совсем скоро уже ничего нельзя будет изменить.

— Дэвид! — громко позвал он, пытаясь перекричать прибой. Но Дэвид, похоже, уже его не слышал. Он крикнул снова и замахал руками. Дэвид, сидевший на корме, развернулся в пол-оборота, продолжая при этом вести лодку вперед.

— Yes!?. — Голос его звучал теперь откуда-то совсем издалека, и было понятно, что уже поздно, для всего. Луиш-Бернарду показал ему жестом, что, мол, ничего особенного, и помахал другу на прощание. Дэвид тоже поднял правую руку и помахал в ответ, после чего он снова повернулся лицом вперед, чуть опустив плечи. Нос шлюпки был нацелен в сторону горизонта в то время, как солнце уже начало стремительно садиться, а небо предвещало дождь. Нвама зажег на борту первую керосиновую лампу. Совсем скоро с берега шлюпку уже нельзя было различить среди поднявшейся морской пены, а мачта стала уже такой маленькой, что почти сливалась с горизонтом.

Зачерпнув ладонями морскую воду, Луиш-Бернарду сполоснул ею лицо и даже глотнул немного этой соленой жидкости, как будто она была той самой святой водой, что лечит болезни и раны, исцеляет душевные недуги и снимает порчу. Затем неспешной походкой, уже в полной ночной темноте, он побрел по песку назад, нашел лошадь, которая мирно ожидала его там же, где он ее оставил, и запрыгнул в седло. Теперь, словно намереваясь раз и навсегда покинуть этот пляж, Луиш-Бернарду пустился вскачь и скакал до тех пор, пока широким галопом не добрался до своего дома на взмыленной, с пеной у рта и мокрыми боками лошади. Отдав поводья Висенте, Луиш-Бернарду зашел в дом, объявив Себаштьяну, что не голоден, ужинать не собирается и что отпускает его до завтра. Затем он опять уединился у себя в кабинете, перетащив кожаный диван поближе к выходившему на океан окну. За окном, вдали, сквозь ливень горели огоньки рыбацких шлюпок, в одной из которых должен был находиться Дэвид. Куря и глядя в окно, Луиш-Бернарду провел довольно много времени, может быть, час или два. Чем больше он смотрел в окно, тем яснее понимал, что путь к его спасению находится там и только там. История с Сан-Томе закончилась. Теперь надо отсюда уезжать — бежать, да, не нужно бояться слов. И именно сейчас, сейчас. Как раз завтра отбывает пароход на Лиссабон, тот самый последний пароход. Другого не будет, другой возможности не будет. Они с Энн на рассвете должны сесть на него. Прежде, чем Дэвид вернется, прежде, чем королевский прокурор схватит их как преступников. Все остальное уже потеряно. Долг, гордость, честь. Дружба, верность, чувство миссии. Остается только любовь одного человека к другому, и это единственное, что нуждается в спасении. Лиссабон станет для них перевалочным пунктом, откуда они поедут куда угодно — в Индию, откуда Энн родом, в Англию, на её родину, которой она не знала. В Париж, в Бразилию… Даже если поначалу ему не удастся найти для себя занятие, у него достаточно денег, чтобы, не особо беспокоясь, прожить несколько лет. О неудаче своей миссии он сообщит королю письмом. Друзьям он объяснит, как хотели опорочить его имя и честь. Настоящие друзья его поймут. Остальные его не интересуют. И Дэвид с этим тоже справится. Во всяком случае, он вряд ли сможет пережить такое унижение: быть мужем женщины, которую заключили под стражу по обвинению в супружеской измене в какой-то мрачной португальской колонии в экваториальной Африке. Он соберется с силами и продолжит жизнь и карьеру без нее, будет охотиться на тигров, ловить барракуд везде, где бы он ни оказался, везде, где будут востребованы его необычайные жизненные силы и умение реагировать на перемены.

Другого выхода нет. Только сейчас, этой ночью. Последний пароход. Последняя возможность стать снова свободным и счастливым.

Он поднялся, вышел из комнаты и спустился вниз по лестнице, осторожно ступая, чтобы не разбудить Себаштьяна или Доротею, которые спали в глубине дома. Неся подсвечник с горящей свечой, он вышел через переднюю деверь и направился на конюшню. Поставив подсвечник на скамейку, он начал тихо запрягать лошадь, одновременно успокаивая ее и шепча ей на ухо: «Ну вот, друг мой, нам снова придется с тобой выехать. Эта ночь — особая. Сегодня у меня назначена встреча с судьбой, и тебе придется меня отвезти».

Он покинул конюшню, держа лошадь под уздцы, и прошел сквозь ворота, стараясь делать это как можно тише. Охранявший дворец часовой, спал у себя в караульне и ничего не заметил. Луиш-Бернарду прошел так примерно с сотню метров и только потом вскочил в седло и мягкой рысью направился в сторону дома, где живет женщина, которую он любит, ради которой он рискует всем и собирается теперь оставить все, что у него есть. Сердце в его груди бешено колотилось, однако он был уверен, что Энн согласится уехать с ним. Беспокоило его не столько это, сколько осознание того, что он, прибывший на остров как губернатор, солнечным утром, когда все его видели, теперь покидал его тайком, словно кого-то ограбил или вправду оказался предателем.

Луиш-Бернарду подъехал к углу стены, окружавшей дом Дэвида, спешился и пошел к стоящему в стороне от дороги дереву, чтобы привязать лошадь. Погладив ее по крупу, он доверительно шепнул ей на ухо: «Чш-ш, подожди меня здесь, я скоро вернусь!» Потом он подошел к стене и пошел вдоль нее в сторону ворот, ведущих в сад, и стал высматривать, горит ли в доме свет: Дэвида не было, но кто-то из слуг или сама Энн могли еще не спать. Света нигде не было. У ворот он остановился и на несколько секунд прислушался к тому, что происходит в доме. Ни звука. К счастью, у них нет собак. Он подумал, как лучше ему перелезть через стену, однако потом, для очистки совести, решил попробовать повернуть ручку замка, и та легко поддалась: ворота были просто прикрыты на защелку. Он вошел в сад, снова прикрыв их за собой, прошел несколько шагов и, находясь в полной темноте, опять остановился, внимая каждому звуку. Кругом было тихо, похоже, что в доме все спали. Луиш-Бернарду направился к веранде, на которую выходили окна спальни Энн. Он вспомнил, как однажды внизу под этой спальней, в гостиной, стоя, вжавшись в стену, они занимались любовью, и как он все время слушал доносившиеся отсюда шаги Дэвида, который переодевался, чтобы спуститься к ужину. Его опять мучили угрызения совести от того, что он посягал на то, что ему не принадлежит. Что принадлежит его другу. Однако поздно раскаиваться. Все ставки сделаны, и форсировать игру было не его инициативой. Он лишь отвечает, принимая предложенный ему вызов и пытаясь использовать свой единственный шанс. И если бы он этого не сделал, если бы ему не хватило смелости сказать ей, что пришло время сесть на их последний пароход, он бы никогда себя не простил, так же, как и она, конечно же, не простила бы его.

Наверху над верандой склонилось дерево, ветви которого, казалось, были предназначены для того, чтобы спрыгнуть с них и попасть в дом. Луиш-Бернарду взобрался на дерево, осторожно встал на нижний сук, убедился в том, что он способен выдержать его вес, потом поднял руки вверх и схватился за сук, что повыше, тот, с которого уже можно было спуститься на веранду. Ухватившись за него покрепче, он подтянулся и забросил наверх сначала одну ногу, потом другую. Теперь он был уже на уровне веранды, в полуметре от нее. Протянув вперед руку, он оперся о поручень балюстрады и, перемахнув через нее, бесшумно спрыгнул на пол веранды, после чего тут же снова замер, напрягая слух. Поначалу он ничего не услышал, посчитав, что Энн спит. Однако потом ему послышался приглушенный звук, исходивший из спальни, всего в нескольких метрах от него. Когда глаза его привыкли к темноте, он заметил, что в комнате горит слабый свет, возможно, от зажженной свечи. Он также увидел, как колышется бахрома на шелковой занавеске, прикрывавшей балконную дверь в спальню, что означало, что дверь была открыта. Из спальни снова раздались приглушенные звуки, которые опять заставили его прислушаться. И тогда они показались ему стоном. Стонала женщина, Энн.