Экзамен

– "И женщины с мужчинами идут в каб-бак..." Уважаемый товарищ кормчий, отсуньте-ка ваше плечико вправо, - сказал он рулевому и, чтобы не спускаться со своей площадки, всмотрелся в путевой компас через бинокль.
– Благодарю вас, дышите свободно... И не откажите, трясця вашей бабушке, точнее держать на румбе! Сто девять с половиной, курс девять!

– Я ж так и держу, - ответил рулевой, но тотчас поспешно завертел штурвалом: курсовая черта стояла против ста четырех с половиной.
– Есть сто девять с половиной!

– Так держать, - сказал штурман и потом покосился на Вахраткина, сморщившись и почесывая в затылке.
– Иван Андреич! Рассказ ваш превосходен и очень, оч-чень мило спет... но, смею заметить, трепотня на мостике не располагает к точности курса. А слева - шарики, и я взрываться не хочу. А вы?

"Молодец", - подумал Белосельский. Собственно, этот клуб на мостике должен был прекратить он сам, но после неудачи со шлюпкой ему казалось, что каждое его слово будет принято иронически.

Он собрал в себе мужество и выглянул из-за штурманского стола.

– Товарищ вахтенный начальник, примите замечание, вы не следите за точностью курса, - сказал он и сам почувствовал, как резко прозвучала его сухая интонация, так не совпадающая с домашностью обстановки на мостике.

Любский откинулся от телеграфа, комически развел руками и посмотрел на комиссара - мол, не пойму, кто же здесь начальство: вы или он? В этом как бы добродушном жесте было столько презрения, что у Белосельского внезапно поплыло в глазах.

– Я не слышу ответа, товарищ командир!
– повысил он голос.

Штурман любопытствующе свесил голову вниз. Комиссар дипломатично пошел к трапу.

Артиллерист, не сдаваясь, пожал плечами:

– А не знаю, что мне, в сущности, отвечать... Странно...

Штурман тихонько присвистнул.

Белосельский вышел из-за столика. Фуражка Вахраткина уже белела в провале люка. Не хочет портить отношений? Ладно... Он обвел глазами мостик: сигнальщики перестали болтать и, видимо, ожидали, как повернется дело. Вахтенный прислонился к мачте, независимо поигрывая цепочкой от дудки. Это был Плоткин, артиллерийский старшина, правая рука Любского и вожак комендорской вольницы. Он с улыбочкой поглядывал на Любского, как бы говоря, что отлично понимает нелепую придирчивость старшего помощника. Улыбочка эта решила дальнейшее.

Белосельский повернулся к компасной площадке:

– Товарищ штурман, научите командира РККФ Любского правильному ответу!

Штурман удивленно поднял голову, и Белосельский с горечью почувствовал, что залп прошел мимо. Неужели и этот откажет? Все-таки одна шатия, друг за дружку горой... Но то ли в лице Белосельского, в сжатых его скулах и в расширенных ноздрях было что-то необычное, то ли в глазах его штурман прочел тревогу и надежду, или просто сама ситуация показалась ему забавной, но он скинул ноги с поручней и уже без балагана стал "смирно", подняв руку к козырьку.

– Следует ответить: есть принять замечание, приказано следить за курсом!

– Повторите, товарищ командир.

Артиллерист вспыхнул.

– Я не попугай... и... не мальчишка!

– Повторите уставный ответ, товарищ командир, - с подчеркнутым спокойствием сказал Белосельский и боковым зрением увидел, что Плоткин оставил дудку в покое и подтянулся. Штурман любопытно переводил глаза с Белосельского на артиллериста.

– Я сказал, что не попугай! Я буду жаловаться комиссару!..

Теперь штурман с удовольствием потер руки и мечтательно облокотился на компас с видом человека, который готовится слушать любимую арию: сейчас начнется мировой долбеж...

Но Белосельский отвернулся от артиллериста и подозвал Плоткина:

– Товарищ вахтенный старшина, доложите командиру Краснову, что я приказал ему сменить вахтенного начальника.

Плоткин, неуверенно повторив приказание, взглянул на артиллериста и пошел вниз. Любский с пятнами на лице смотрел вперед, ничего не видя. Шалавин сполз с компасной площадки и, опасливо пройдя мимо Белосельского, целиком залез в штурманский стол, похожий на собачью будку.

На мостик поднялся минный специалист Краснов. Смена вахты произошла вполголоса, потом артиллерист повернулся к трапу, но Белосельский его остановил. Он решил довести бой до конца.

– Я не разрешал вам спускаться с мостика, товарищ командир, - сказал он негромко, и Любский понял, что перегибать палку опасно: черт его знает, доведет до трибунала... все же как-никак на мостике, во время похода...

– Вахту сдал исправно, курс сто девять с половиной, - сказал он, не подымая глаз.

– Можете идти. В Ленинград не поедете, пока не сдадите мне зачет по командным словам и ответам. Понятно, товарищ командир?

– Есть сдать зачет по командным словам и ответам, - пересилив себя, ответил артиллерист и с грохотом скатился вниз по трапу.

На мостике наступила удивительная для "Жореса" тишина. Потом штурман высунул из своей будки нос и осмотрелся. Краснов, видимо, вполне оценив обстановку, стоял около рулевого, то и дело заглядывая в компас, подымая к глазам бинокль, наклоняясь к счетчику оборотов. Сигнальщики неслышно копошились у флагов, наводя порядок в их цветистых комочках. Белосельский по-прежнему втиснулся между штурманским столом и обвесом. Штурман тихонько подергал его за рукав.

– Аким Иваныч, - сказал он молящим шепотом, сделав насмерть перепуганное лицо, - дозвольте неофициально... я ж не на вахте, ей-богу...

Белосельский взглянул на него и едва удержал улыбку.

– Не паясничайте, штурман. Учили бы лучше товарищей, как себя держать.

– Аким Иваныч! Как перед богом... Люблю классный фитиль, это же красота, кто понимает, но тут... ох, и хай будет!
– Он схватился за голову.
– Он же скандал подымет и вас с нутром и с перьями съест, три дня носить будет, выплюнет, обратно съест и не выплюнет, так и погибнете... Я понимаю, печенка в вас играет после камуфлета со шлюпкой. А вы плюньте и берегите здоровье, черт с ней, со шлюпкой! Ей-богу, не то бывает... Я тоже, как первый раз на девиацию выходил... боже ж ты мой: стою на мостике, тут тебе и магниты, и таблицы, и справа банки, и слева стенка, а корапь прет, а море тесное, а посоветоваться не с кем, а амбиция играет... словом - тоё-моё, зюйд-вест и каменные пули...

– Ладно, штурманец, в каюте поговорим, - сказал Белосельский, почувствовав, как дрогнуло в нем сердце при напоминании о шлюпке.
– Следите за курсом. Тут тоже море тесное.

– Есть следить за курсом, тут море тесное!
– гаркнул штурман, выпучив глаза, но и в самом деле пошел к путевому компасу. Белосельский проводил взглядом его высокую и смешную фигуру. За всем этим балаганом как-то не поймешь, на чьей он стороне, - хорошо хоть сейчас не подвел с артиллеристом...

Он выставил лицо на ветерок, за обвес, и снизу донеслось быстрое шипенье воды. Он опустил голову, вглядываясь в неподвижно стоящую под мостиком разрезную волну и оценивая происшедшее. Переборщил?.. Нет. Урок к месту. Иначе с миноносцем ничего не сделать, начинать надо с комсостава отсюда идет и Плоткин с его проповедью о трудовой дисциплине, и комендорская вольница, и комиссарские теории о сплочении. Сделано правильно, но будут неприятности. Командир, конечно, поддержит Любского, да и комиссар подгадит...