Экзамен

— Какой, какой?

— Ихтиологический. В нём рыбы собраны из разных морей.

— Живые?

— Зачем живые? Засушенные, в чучелах. И учебных заведений у нас здесь предостаточно. Правда, по случаю революции часть из них закрыта, но раньше…

— Раньше лучше было? — прервал Степанишин.

Миша с опаской взглянул в его помрачневшее лицо, но хитрить не стал.

— Уютней было, товарищ Степанишин.

— Называй меня Макарычем, как все. А что значит — уютнее?

— Хлеб белый был, вечера в первой женской гимназии — нас туда иногда приглашали…

Миша попытался вспомнить ещё что-нибудь отрадное из былой дореволюционной жизни, но так ничего толком и не вспомнил. Не говорить же этому усатому дядьке с маузером о том, как здорово они играли в казаков-разбойников и в фанты на домашних вечерах у директрисы фельдшерского училища мадам Менглет. Скажешь — засмеёт. А может, и затрещину даст. Лицо у него вроде бы доброе, а там кто его знает…

— Это конечно, — поддакнул Степанишин, — жилось сытнее, хоть и не всем. Ну, ничего, покончим с белыми, и такая жизнь начнётся — закачаешься.

— И дядя Портюшин так говорит.

— Кто такой?

— Сосед наш, портовый рабочий.

— Правильно, значит, говорит.

О многом ещё рассказывал Миша Макарычу: о златоглавых астраханских храмах, бурливых лодочных пристанях, пропахших дымом и морем рыбных промыслах, о грязных и приземистых, точно старики из инвалидного дома, заводах фирмы «Братья Сапожниковы», о первых лихих беглецах-поселенцах на Казачьей улице под Заячьим бугром… И только об одном не вспомнил влюблённый в свой город реалист — о маленьком двухэтажном деревянном домишке на той же Казачьей… Откуда ему было знать, что много лет назад здесь родился и вырос замечательный человек — Илья Николаевич Ульянов, отец великого Ленина. Ни в одном официальном справочнике по Астрахани дом сей не упоминался.

Новая история России рождалась в огне революций, но она ещё не успела обозначить вешками будущие памятники своих предтеч.

Так незаметно, разговаривая, дошли до караван-сарая. Приземистое кирпичное строение, обнесённое высокой глинобитной стеной, было оцеплено красноармейцами.

На прилепившемся к стене изразцовом минарете торчал муэдзин. Он с опаской посматривал на красноармейцев и никак не мог решить: сзывать ли ему в это утро верующих на молитву или подождать до более спокойных времён?

Степанишин молча протянул часовому у входа мандат и кивнул в сторону Миши:

— Этот со мной.

На просторном подворье караван-сарая было тихо и безлюдно. Сквозь щели между булыжниками пробивалась жухлая, истоптанная трава. У коновязей, хрупая овсом и кося в сторону вошедших чёрным насторожённым глазом, пританцовывал тонконогий текинский скакун.

— Вот это конь! — ахнул от восхищения Степанишин. И предложил Мише: — Если хочешь, можешь взглянуть на своего покойничка. Вон он лежит посреди двора, а я лучше жеребца погляжу. Ты в жеребцах что-нибудь понимаешь?

Но Миша уже не слышал Макарыча. Он медленно, почти на цыпочках подошёл к пёстрому лоскутному одеялу, лежавшему посреди двора, и тихонько потянул за краешек. И открылось ему белое, без кровинки лицо ещё не старого человека, с тонким носом, с прямым разлётом рыжих бровей, с чёрной родинкой над левым глазом. Глаза были закрыты посиневшими веками, но Миша дал бы голову на отсечение, что они не чёрные или карие, как у большинства сынов Востока, но голубые, той прозрачной голубизны, которая так свойственна людям севера. Он уже где-то видел это лицо. Видел. И очень близко. Но где? Нужно вспомнить, обязательно вспомнить… Господи, да это же приказчик Абдурахмана Салимовича. Тот самый, что приходил минувшей ночью за сундуком. Правда, тот был одет по-европейски и разговаривал с отцом на хорошем русском языке, без всякого акцента. Нет, почему же без всякого? Уж слишком хорош был его русский язык, книжный, что ли… И слова он выговаривал твёрже и медленнее, чем следовало бы, словно следил за своим произношением.

— Я однажды видел этого человека, — сказал Миша Макарычу не совсем уверенно. — Это, если я не ошибаюсь, приказчик купца Абдурахмана Салимовича.

— Лавку его знаешь?

— Бывал.

— Ну что ж, веди. Надо бы взглянуть на этого купца, у которого приказчики шмаляют в людей из пулемётов.

Но ни Мише, ни Макарычу взглянуть на мешхедского купца не удалось. Когда они прибыли на базар в сопровождении отряда красноармейцев, лавка перса догорала. Когда разгребли баграми обуглившиеся брёвна и доски, то любопытные не увидели ничего интересного — остатки домашнего скарба, кипы тлеющего хлопка, исходящие дымным чадом мешки с урюком. Жертв не было. Не было и сундука, находившего себе приют в доме Рябининых.

Кто поджёг лавку, куда скрылся купец Абдурахман — про то на базаре никто не знал.

ГЛАВА ПЯТАЯ Оренбург. Атаман в поход собрался

Атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов сегодня с самого утра пребывал в преотличнейшем расположении духа. Кофе со сливками, который он так любил и который заведено было подавать ему в постель, оказался весьма крепким и ароматным, так что хмель, витающий в голове генерала после вечерней трапезы с архиереем Димитрием, быстро выветрился и на душе стало легко и приятно, как на весеннем лугу.

В особняке на окраине Оренбурга, отведённом под личные апартаменты председателя «Комитета спасения родины и революции», было уютно и просторно. Солнечные зайчики прыгали по отменно надраенному паркету, тяжёлые бархатные шторы на окнах были слегка приспущены, но света не закрывали, прислуга знала: их превосходительство не любит ни темноты, ни одиночества.

Дутов потянулся в постели, так что суставы хрустнули, улыбчиво взглянул под купол балдахина, скроенного из старинных немецких гобеленов, вывезенных его казачками из какой-то разграбленной барской усадьбы, и дёрнул за шнур звонка.

Кряхтя и посапывая, вошёл старый денщик, держа на согнутой в локте руке отутюженный мундир. Он нёс его торжественно и любовно, словно мундир был пожалован не генералу, а лично ему; в тусклых слезящихся глазах денщика залегла напряжённая старательность.

Атаман сбросил одеяло, довольно резво для своей грузной фигуры спрыгнул на пол и, как был в шёлковом французском белье, в колпаке с кистью, склонился над медным тазом, наполненным до краёв водой. Водопровода в особняке не было, а потому денщик с вечера ставил таз на столике для игры в шахматы, приткнувшемся в углу спальни, а на крюке для пристенной висячей лампы развешивал полотенца.

Покончив наскоро с туалетом, их превосходительство натянул на себя тесноватый мундир — он что-то стал полнеть в последнее время — и приказал денщику вызвать к нему немедля офицера контрразведки ротмистра Межуева. Хоть и не любил Дутов начинать день ковырянием в делах заплечного ведомства (куда приятнее лично провести строевой смотр или принять очередную депутацию от благодарного за избавление от большевизма купечества), но сегодня он нуждался в свежей, а главное, объективной информации, и тут, как ни крути, без сыщиков не обойдёшься.