Елена
Шрифт:
Дево смотрел в обе стороны, не найдет ли где по приметам жилище своей дочери, когда с ним поравнялись гуляющие: господин преклонных лет, дама того же возраста, со складным стулом в левой и с книгою в правой руке, и молодая девушка.
Их экипаж ехал в нескольких шагах перед ними. Дево вышел из кареты.
— Не можете ли вы указать мне, — сказал он старому господину, — где здесь живет г-н де Пере?
— Мы теперь идем именно узнать о его здоровье, — отвечал вопрошаемый, — мы его соседи, и с тех пор как бедный молодой человек заболел, каждый день о нем осведомляемся. Мы нашли неудобным заводить
Во время этого разговора Густав тоже вышел из кареты и подошел к разговаривавшим.
— Вот дом г-на де Пере, — продолжал старик, указывая рукой на домик с зелеными ставнями, — а здесь я живу, — прибавил он, оборачиваясь и указывая на другой домик, шагах в ста от первого. — Я полковник Мортонь; это моя жена и дочь; если мы чем-нибудь можем быть полезными больному и его семейству — потрудитесь сказать им, что мы вполне к их услугам.
Г-жа де Мортонь и ее дочь движением головы подтвердили слова полковника.
Поблагодарив де Мортоня, доктор тотчас же спросил:
— Стало быть, де Пере еще жив?
— Третьего дня ему даже было лучше, — отвечал де Мортонь.
— Благодарю, благодарю вас, полковник; я отец жены де Пере, я доктор; позвольте мне предложить и вам мои услуги, если, на несчастие, кто-нибудь у вас будет нуждаться в моей помощи.
Де Мортонь и Дево пожали друг другу руки, и последний в сопровождении Густава направился к указанному домику.
Полковник с женою и дочерью продолжали прогулку.
Едва вошел Дево, Елена бросилась к нему на шею, г-жа де Пере целовала его руки и, обняв Домона, как сына, только и сказала ему: «Бедный мой Густав!» Но в голосе, каким были сказаны эти три слова, слышалось, как много выстрадала она в одну неделю и как еще велики ее опасения.
Подойдя к постели больного, доктор взял его руку.
Эдмон не пошевельнулся. Он был в беспамятстве.
— Мюрре был? — спросил доктор у дочери.
— Был.
— Открывал кровь?
— Да.
— Каждый день?
— Каждый день.
— Хорошо.
Густав и г-жа де Пере, притаив дыхание, слушали каждое слово доктора.
Дево отвернул одеяло и приложил ухо к груди больного.
— Сам Бог послал ему эту болезнь, — сказал он, покрывая Эдмона.
— Что это значит? — вскрикнули обе женщины.
— Если мне удастся вылечить эту простуду, — продолжал доктор, — он будет избавлен вполне от своего постоянного недуга. Теперь в нем ничто не сопротивляется лечению; легче медику действовать на больного, прикованного к постели, чем на пациента, который и ходит и ест; ничтожнейшая случайность может тогда уничтожить все усилия медика.
— Стало быть?.. — вскрикнули обе женщины.
— Стало быть, можно полагать с достоверностью, что эта простуда к его же счастию.
Г-жа де Пере и Елена, смеясь и в одно и то же время плача, бросились обнимать друг друга.
Выздоровление Эдмона было точкою соприкосновения их привязанностей.
Будто праздник настал во всем доме.
— Сколько тебе надобно времени, отец? — спросила Елена.
— Не совершенно вылечен, а спасен Эдмон может быть в две недели; само выздоровление
протянется долго, потому что в это время я буду действовать на самое болезнь. Это пройдет пять, шесть месяцев, пока мы здесь.— Стало быть, ты не уедешь?
— И ты спрашиваешь! Ведь твое счастье в здоровье мужа — не так ли?
— И в твоем здоровье, отец.
— Доброе дитя! — сказал Дево, обнимая Елену. — Теперь вот что: я хочу, и — понимаешь — хочу как доктор, чтобы ни одной слезы не было во всем доме…
Через три недели, точно, весь дом будто ожил.
Елена сидела у постели больного. Эдмон говорил с трудом, но уже смотрел сознательно и держал жену за руку.
— Ты много плакала в эти три недели, — говорил он ей слабым голосом. — Ангел! Как ты должна была страдать! Ужасная болезнь! Жить и не видеть тех, кого любишь! Я тебя чувствовал здесь, возле себя, потому что сердце мое связано с твоим невидимою нитью — и не мог видеть тебя, не мог говорить: бессознательный бред покрывал все, что я хотел сказать…
— Бедный друг!
— О! Если я возвращусь к жизни, ты будешь самою счастливою женщиною в мире — я этого хочу. Где же моя мать? Моя мать? Знаешь, я почти забыл про нее, увидав тебя! Я тебя так люблю, что любовь воротилась ко мне раньше сознания.
— Она в зале; она знает, как любишь ты встречать меня при своем пробуждении, и нарочно ушла, видя, что ты уже вне опасности. «Я ему теперь не нужна», — сказала она. — Как она тебя любит, Эдмон!
— Отыщи ее, — сказал Эдмон — и его глаза наполнились слезами при мысли о святой любви матери, — нужно ее побранить, что не дождалась моего пробуждения. Ты меня не ревнуешь к ней?..
— Она ревнует…
— Друг мой, она отдала мне все свое сердце и не может привыкнуть к мысли, что в моем есть место и другой привязанности. Умри ты, Елена, — я застрелюсь, но если умрет мать — я, кажется, сам умру с горя. Приведи ее.
Елена поцеловала в лоб мужа и пошла в залу.
Оставшись один, Эдмон произнес тихо:
— Боже! Дай здоровья и счастья этим двум ангелам, поставленным Тобой на пути моем.
При входе Елены в залу г-жа де Пере разговаривала с де Мортонем, его семейством, Дево и Густавом.
— Эдмон хочет вас видеть, маменька, — сказала Елена, — хочет пожурить вас за то, что, проснувшись, только встретил меня одну.
Радостная улыбка пробежала по лицу матери.
Г-жа де Пере побежала к сыну.
— Ты обо мне вспомнил, друг мой? — сказала она.
— Обойми меня, добрая мать, — сказал Эдмон, обнимая ее исхудалыми своими руками, — твоя любовь возвратила мне жизнь.
— Спасен! Спасен! — шептала г-жа де Пере. — Доктор сейчас говорил. Господи, благодарю Тебя!
И она крепко целовала сына.
— В зале гости? — спросил Эдмон.
— Да, полковник Мортонь.
— Кто это?
— Достойнейший человек; все время, как ты болен, приходил узнавать о тебе, с женой и дочерью… Дочь очень хороша, шестнадцати лет. Ведь у Дево свои привычки… В Париже он по утрам с больными, а вечером или принимает у себя, или играет в клубе. Здесь ему трудно отстать. Сначала ты был так болен, что он занимался тобой целый день; теперь тебе, слава Богу, легче… ведь легче, дитя мое?
— Легче, моя добрая, успокойся.