Ён Тру

— Ну что, находишь ли ты, что я могу обойтись безъ калошъ? — спрашиваетъ онъ.

— Нтъ, нтъ, но скажи, Бога ради, мн-то что за дло до всего этого?

Кьюслингъ встаетъ и протягиваетъ руку къ цилиндру. Все это дло одной секунды, но Ёнъ все же успваетъ предупредить его: онъ схватываетъ цилиндръ и крпко держитъ его на далекомъ разстояніи отъ себя, чтобы какъ-нибудь не помять.

— Встань же, — кричитъ мн Кьюслингъ, — чортъ возьми, да отними же у него цилиндръ!

Я поднимаюсь съ мста, но Ёнъ грозно произноситъ:

— Говорю вамъ, не подходите, вы испортите мой цилиндръ!

Но ему все же пришлось отдать его. Намъ не стоило ни малйшаго труда осилить его. Практическій инстинктъ крестьянина подсказалъ ему, что цилиндръ утратитъ всякую цнность какъ для насъ, такъ и для него, если будетъ помятъ, а поэтому онъ предоставилъ его намъ. И Кьюслингъ ршилъ его заложить и на вырученныя деньги купить чего-нибудь състного. Только бы ссудныя кассы не были закрыты. Выходя изъ комнаты, онъ все еще продолжаль бормотать обижеинымъ тономъ:

— Ну, видана ли подобная свинья! У меня, можно сказать, деньги уже на почт лежатъ, а онъ все же не хочетъ мн…

— Самъ свинья, — передразнилъ его Ёнъ. Затмъ открылъ дверь и крикнулъ ему вслдъ:

— Смотри ты у меня, не потеряй квитанцію!

Ёнъ Тру былъ страшно взбшенъ. Собственно говоря, онъ намренъ сейчасъ же уйти, — говоритъ онъ мн.

Но тутъ ему приходитъ въ голову, что онъ также иметъ право принять участіе въ ужин и, такимъ образомъ, но мр возможности, попользоваться вырученными за его цилиндръ деньгами. Онъ прислъ на кровати и принялся высчитывать, сколько могутъ дать за цилиндръ. При этомъ къ нему вернулось его обычное спокойствіе, гнвъ исчезъ, и онъ даже обратился ко мн съ вопросомъ, какъ я думаю, дадутъ ли подъ цилиндръ пять кронъ! Я опять удобно сидлъ на полу, прислонясь спиной къ стн,- еще немного, и я бы заснулъ.

Но Ёнъ сталъ тревожиться. Почему Кьюслингъ не идетъ, куда это онъ запропастился? Не сбжалъ же онъ съ деньгами! Ёнъ открылъ свое оконце и, не обращая вниманія на морозъ, высунулъ голову, чтобы посмотрть, не видать ли Кьюслинга. — Хорошо, если онъ будетъ такъ догадливъ и принесетъ немного чайной колбасы…

Наконецъ, Кьюслингъ вернулся. Нтъ, онъ не принесъ колбасы. Ему дали всего дв кроны, и онъ вс израсходовалъ на коньякъ. И Кьюслингъ съ шумомъ поставилъ бутылку на полъ.

— Нечего сказать, хорошій сортъ цилиндровъ ты носишь! — ворчалъ онъ. — Хе-хе, вотъ такъ цилиндръ, — дв кроны!

— А гд у тебя квитанція? — крикнулъ снова взбшенный Ёнъ.

Получивъ квитанцію, онъ зажетъ свчу и сталъ подозрительно разглядывать, не выдали ли Кьюслингу больше денегъ, чмъ онъ сказалъ.

Минуту спустя мы вс подошли къ столу и пропустили по рюмк. Я пилъ съ большой жадностью. Ёнъ также много пилъ, — казалось, онъ основательно хотлъ попользоваться своей частью. Только Кьюслингъ пилъ очень осторожно, каждый разъ наполняя свою рюмку только до половины.

— Просто безсовстно, до чего вы наливаетесь! — сказалъ онъ.

Коньякъ сильно оживилъ и пріободрилъ меня. Я не захотлъ пропустить этого замчанія безъ возраженія, я чувствовалъ себя сильнымъ и энергичнымъ и отвтилъ:

— Завидно теб, что ли? Ты слышишь, мы не должны такъ безсовстно наливаться!..

Кьюслингъ взглянулъ на меня.

— Что съ тобой? — спросилъ онъ съ удивленіемъ.

Ёнъ становился все веселе. Онъ выпилъ еще рюмку въ знакъ того, что коньякъ принадлежитъ, собственно, ему. Онъ длался все развязне и, наконецъ, просто сталъ ликовать. Еще черезъ минуту онъ снова затялъ разговоръ о чайной колбас. Кьюслингъ наполнилъ мою рюмку и принесъ ее мн, такъ какъ я снова слъ на полъ, но я не взялъ ея.

— Не обидлся же ты въ самомъ дл? — сказалъ Кьюслингъ и внимательно поглядлъ на меня. Я отвтилъ, что напрасно онъ такъ заботится обо мн,- я-то ужъ ни въ какомъ случа не стану пить его коньякъ. И если онъ ничего не иметъ противъ этого, то я, такъ и быть, останусь сидть тамъ, гд сижу. Но могу и уйти.

Пауза.

Кьюслингъ продолжалъ смотрть на меня съ изумленіемъ.

— Будь ты въ здравомъ ум, я закатилъ бы теб хорошую затрещину, но ты, бдняга, теперь невмняемъ! — произнесъ онъ и отошелъ отъ меня.

— Ты, кажется, воображаешь, что я пьянъ?

— Нтъ, не пьянъ, но пока съ тебя совершенно достаточно.

Я продолжаю сидть, обдумывая его слова, а тмъ временемъ Ёнъ все приглядывается къ коньяку, который, повидимому, уже порядкомъ подйствовалъ на него. Онъ начинаетъ нтъ и болтать самъ съ собой.

— Обиженъ, — бормочетъ онъ, — кто обиженъ? Мн кажется, вы говорите о комъ-то, кто обиженъ? — Чайная колбаса все еще не выходитъ у него изъ головы, онъ никогда не слыхалъ, чтобы можно было обойтись на Рождество безъ колбасы. Вдругъ онъ предлагаетъ намъ всмъ вмст спть что-нибудь. И они оба поютъ: «Когда вечеромъ солнце сіяетъ». Я внимательно слушаю, но едва они пропли первую строфу, какъ я поднимаюсь съ пола и подхожу къ Кьюслингу.

Какое-то трогательное чувство къ нему охватило меня, я схватываю его за руку и что-то бормочу.

— Ну, хорошо, хорошо! — говоритъ Кьюслингъ, и я опять сажусь на свое мсто. Ёнъ поетъ новую псню, шведскую дсню о «Біанк».

— Послушайте, ступайте-ка, купите колбасы! — вспоминаетъ онъ еще разъ.

— Сейчасъ, только дай денегъ! — возражаетъ Кьюслингъ. — Я знаю, у тебя есть деньги, ты вдь меня не проведешь. — Настроеніе Ена сразу измнилось, онъ слъ на свою кровать и постарался, насколько это было возможно, овладть собой. Упоминаніе о деньгахъ пробудило въ немъ опять инстинктъ крестьянина. Осторожно дотронулся онъ до кармана на груди и сказалъ съ хитрымъ лукавствомъ пьянаго человка:

— Вотъ какъ? Ты знаешь, что у меня есть деньги? Кто теб разсказалъ объ этомъ? Ты можешь меня всего обыскать, я вдь сегодня не могъ даже прачк заплатить.

— Ну, понятно, это все только шутка! — сказалъ Кьюслингъ, — теб такъ же плохо приходится, какъ и намъ. Да, да, ты совершенно правъ. Не найдется никого, кто бы сталъ подозрвать, что человкъ, живущій въ подобной дыр, можетъ быть денежнымъ человкомъ.

— Ну, что до этого касается, то…

— Нтъ, объ этомъ не стоитъ и разговаривать: человкъ, у котораго даже свинья не захотла бы жить, не можетъ быть ничмъ инымъ, какъ только бднякомъ въ род насъ. И понятно, нтъ никакого стыда въ томъ, что ты носишь цилиндры цною въ дв кроны, когда ты вынужденъ это длать.

— Вынужденъ! — воскликнулъ онъ, — о, еще совсмъ неизвстно, вынужденъ ли я…

— Ну, да вдь это извстно, и не захочешь же ты хвастаться передъ нами тмъ, чего нтъ.

Ёнъ вскочилъ со стула. Вся природная осторожность покинула его. Онъ далъ волю своему негодованію и, стуча по столу кулакомъ, повторялъ, что онъ сынъ богатаго Тру, да, сынъ богача Тру. Онъ поспшно вытащилъ изъ бокового кармана бумажникъ, поднесъ его къ самому носу Кьюслинга и воскликнулъ:

— Видишь ли ты это? Я спрашиваю тебя — видишь ли ты это?