Эра джихада
Шрифт:
Одна прочитанная книга, конечно, не заставила Алену полностью поменять свое мировоззрение. Но она серьезно задумалась – возможно, впервые с тех пор, как закончила институт.
Увы, это была всего лишь агитационная брошюра, и Алена была всего лишь обычной московской девчонкой. И событий «арабской весны» тогда еще не было, хотя воевали вовсю – и в Ираке, и в Афганистане, и в Сомали. Она прочла то, что было написано, и в глубине души поверила этому, потому что видела убогость и мерзость происходящего рядом. Хотя бы того же Пашика в постели с его начальником. Мерзость, которая происходит рядом с тобой, на расстоянии вытянутой руки, воспринимается куда нетерпимее, чем мерзость, которая далеко, и ты хочешь избавиться от нее, все изменить, не догадываясь, на что именно изменить. Если
Она так и не узнала, что по шариату лучшим лечением от любой болезни считается многократное повторение первой суры Корана. О том, что исламский мир в двадцатом веке не дал миру ни одного изобретения. О том, что исламский мир сейчас – это либо сверкающие мегаполисы, построенные на деньги от добычи нефти, либо невообразимая грязь и убожество. О том, что в Дубае и Саудовской Аравии к гастарбайтерам из Пакистана и Сомали, таким же правоверным, как они сами, относятся как к рабам.
Не думала она и о том, кто, с какими целями и на какие деньги издал эту антиправительственную брошюру. Почему власть Саудовской Аравии, где один из принцев получил в Великобритании пожизненное за убийство своего слуги – гомосексуального партнера, почему-то не клеймится как греховная и продажная, и никто не требует ее свержения. О том, что в Пакистане людей столько же, сколько и в России, даже больше – а вот пахотной земли меньше в двадцать пять раз. Она просто была женщиной, нашедшей своего мужчину…
И сейчас, лежа рядом с Лечей и ощущая его тепло, она вдруг задала вопрос, который сама от себя не ожидала.
– А как принять мусульманство?
Лечи какое-то время молчал. Потом сонно переспросил:
– Ты серьезно?
– Вполне, – сказала Алена с тем же чувством, с которым она шагнула бы в холодную воду. – Нужно… креститься, да?
Лечи улыбнулся.
– Нет, ничего такого не нужно. Это очень просто: чтобы принять ислам, нужно всего лишь дважды сказать по-арабски «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед Пророк его». И все – ты уже мусульманка.
– И все?
– Все.
Алена задумалась. Как-то это было… неправильно. В ее понимании принятие новой религии должно было быть сакральным и торжественным актом, исполняемым на людях и с помощью других людей. Как крещение или… свадьба.
– А… не нужно сходить в мечеть… поклясться…
– Нет, не нужно. Человек принимает ислам в душе и приносит клятвы Аллаху. То, что происходит с ним в этот момент, – только между ним и Аллахом.
– То есть… я могу принять ислам прямо сейчас?
– Нет, сейчас не нужно, – Лечи окончательно проснулся. – Почему ты спрашиваешь это у меня? Ты хочешь принять ислам?
– Я… хочу быть ближе… к тебе.
– Мы и так близки. Для этого не нужно становиться мусульманкой.
– Но… ты мусульманин… для тебя то, что мы делаем, грех…
– Аллах простит, если обратиться к нему с мольбой от чистого сердца.
Про себя Лечи подумал, что для моджахеда, вышедшего на пути Аллаха, простятся любые грехи.
– Ты что-то скрываешь от меня? – спросил Лечи.
– Нет…
– Ты…
Алена взглянула на него, потом смущенно рассмеялась.
– Нет. Я не беременна, если ты это хочешь знать. Но…
– Что –
но?– Понимаешь… все неправильно. Все как-то неправильно.
– То, как мы живем?
– Нет… не только это… хотя и это тоже. Понимаешь, все, что происходит… в Москве… все это неправильно. Плохо… Ты знаешь, кем был мой предыдущий парень?
Алена осеклась. Возможно, она допустила ошибку.
– Нет, – спокойно ответил Лечи.
– Он был… гомиком. Нет, не настоящим. Просто как-то раз я пришла… и увидела его и его начальника… в общем, они были вместе, понимаешь, о чем я? Он просто хотел, чтобы его заметили, продвинули по службе и потому… и это такая мерзость… я сразу покинула его…
– Избегайте злого… – так сказал Пророк Мухаммед, – сказал Лечи.
– И так в Москве везде… понимаешь. Люди делают такое… мерзкое… нет, не обязательно в постели. Но они распускают слухи, делают какие-то гадости, кто-то даже убивает… из-за денег, я не знаю, как про это рассказать. Но все это так мелочно… так мерзко… нет никакого смысла. Дни текут один за другим, и вдруг ты понимаешь, что за день не сделала ничего хорошего. Ничего такого, чем стоило бы гордиться, о чем можно рассказать. В этот день, в следующий… и во все предыдущие ты не делаешь ничего хорошего…
– Да, понимаю…
– И от этого так плохо… я повстречала тебя и только после этого поняла, что есть настоящее…
– И ты хочешь понять, есть ли настоящее в исламе.
– Да…
– Хорошо… – сказал Лечи и о чем-то задумался.
– Я плохая, да? – обеспокоенно спросила Алена.
– Нет, ты не плохая. Ты лучше тех, кто думает, что все нормально и что там ничего нет. Но прямо сейчас принимать ислам не надо, ты ничего не поймешь. Хочешь понять, что такое ислам?
– Да.
– Я отведу тебя… к одному устазу. Он не знает меня… но он знал моего отца. Если он согласится, он расскажет тебе, что значит ислам и как быть мусульманкой.
– Правда? А когда мы поедем?
– Да завтра и поедем. Только поспим немного. Аллах велит ночью спать.
– А что случилось с твоим отцом? – вдруг спросила Алена.
– Его убили ваши солдаты при зачистке, – спокойно ответил Лечи, – он был моджахедом и сражался на пути Аллаха.
И Алена вдруг возненавидела свою страну и свой народ…
Путь был долгий.
Сначала они выехали из Грозного – машина была не их, чужая, белая «Нива», и Алена опасалась, что их остановят, но их не останавливали. Лечи вел машину, а она сидела рядом с ним. Дорога была хорошая, по обе стороны мелькали села, небольшие города, в которых активно велась стройка, небольшие магазинчики, больше половины из которых назывались Беркат. Следов войны уже почти не было, только в одном месте они увидели бронированные «Уралы» федеральных сил и два БТР, а так была только милиция на «Нивах» и «уазиках». Много было машин, причем дорогих марок.
Потом они свернули с дороги, дорога сразу стала другой – узкой, каменистой и опасной. Обрывы зияли совсем рядом, острые камни внизу жаждали бензина из разбитого бака и крови, человеческой крови. В одном месте они видели ржавый федеральный БТР, непонятно как тут оказавшийся, – здесь если сжигали, то сжигали целыми колоннами. Дорога шла в небо, словно к обещанному людям раю…
Потом они приехали в село, на котором и заканчивалась дорога…
Алена в первый раз видела такое село. В детстве она несколько раз отдыхала в селе у бабушки на границе Украины и России. При слове «деревня» – ей виделись зеленые заросли яблоневых садов, покосившиеся ограды, золотые шары в некрашеном палисаднике, дома в три или четыре окна и бескрайние поля кругом, уходящие к самому горизонту. Здесь же были маленькие по чеченским меркам дома, как соловьиные гнезда, прилепившиеся к теплому боку горы, уходящая в гору дорога, по которой нельзя просто так идти, надо карабкаться, каменные террасы, на которых вся плодородная земля принесена с равнины на собственном горбу. Еще коровы… они остановили машину как раз перед небольшим стадом коров, и коровы здесь были совсем не такими, как в России. В России, в Украине – коровы большие, теплые, неспешные, а эти – маленькие, прыгучие, как козы…