Эра негодяев
Шрифт:
— Саша, ты знаешь, что тебе грозит?
Тут надо улыбнуться. Трудно — но надо; негоже, чтобы она видела отчаянье в его глазах…
— Еще бы я не знал! Административный штраф в тысячу форинтов и общественные работы! Эти венгры — сущие звери…
— Если очень повезет, то десять лет заключения.
— Если очень повезет, то ты передашь мне в пироге напильник и веревочную лестницу, и мы на следующий же день воссоединимся, чтобы уже никогда не расставаться! — Еще не хватало, показывать любимой женщине свой страх.
— А ты хочешь… воссоединиться? — а в глазах такая мольба, что дрожь
— Герди, когда-то давно, в другой жизни, я не смог сказать тебе всего одно слово. Не будем выяснять, отчего это произошло; сегодня я хочу тебе сказать: если бы ситуация была чуток другой — я не сидел бы в тюрьме, и мне не грозил бы пожизненный срок за теракт — я, не задумываясь, произнес бы это слово, и был бы счастлив, если бы ты согласилась.
— Саша, с того вечера прошло семь лет. Я стала старой…
— Ты немного повзрослела, только и всего!
— Я замужем, и у меня сын…
— Ты разведешься, а сын будет нашим общим. Сколько ему, кстати? И как его зовут?
— Ему шесть с половиной лет. И его зовут Александр.
— Уже такой большой? А…
СТОП!!! СКОЛЬКО??? Не может быть! Боже, пусть это будет правдой!
— Герди…. Получается, я перед тобой законченный мерзавец! Это… это НАШ сын?
Она подняла на него глаза, чуть устало улыбнулась.
— Наш. Твой и мой. И давай не будем тут каяться. Я сама решила его рожать, а после … ну, после того разговора — я подумала, что не буду тебе ни о чем говорить. Вот и все.
— А у тебя есть его фотография?
— Да, конечно. Сейчас покажу.
Она порылась в своей сумочке — как обычно, самое нужное было на самом дне — и, наконец, достала изящное кожаное портмоне.
— Вот. Это мы с ним перед Бранденбургскими воротами, когда ему было шесть лет.
Одиссей взял в руки снимок. Вихрастый мальчишка, по всему видать — начинающий задира и хулиган. Его сын… Его и Герди. У них есть сын…. С ума можно сойти! А главное — что ж делать дальше? У него впереди — десять лет тюрьмы, по самому минимуму. Это ж сколько будет сыну, когда он выйдет? Шестнадцать, почти семнадцать… Ничего себе, хорош папаша! Всё детство сына в тюрьме просидел!
— Саша! Саша! Ну ты что, оглох? — она теребила его за рукав.
— А? Да, слушаю. Извини, что-то навалилось; я сейчас, по ходу, малость не в себе. Извини, слушаю тебя.
— Мне пора. Я и так еле выпросила пять минут свидания, а уже просидела пятнадцать. Ты мне что-нибудь хочешь на прощание сказать?
— Да. Конечно. Сейчас. — Он провел ладонями по лицу, выдохнул, мотнул головой: — Герди, мы сможем видеться? В ближайшее время?
— Саша, я не хотела тебе говорить, но… Я работаю в контрразведке, в ведомстве федерального канцлера. Только поэтому мне удалось уговорить здешних чинов спецслужб дать мне пять минут для твоего допроса. Прости меня…
— Глупости. Ладно, ты где в Берлине живешь?
Она вскинула на него удивленные глаза.
— А…. Зачем тебе?
— Ну надо, раз спрашиваю!
— Я тебе сейчас на фотографии напишу. Но отдай ее адвокату, не держи у себя! Я тебя очень прошу!
— Пиши, не боись.
Она лихорадочно вытащила фотографию из портмоне, схватила первое, что попалось под руку —
карандаш для век, кажется; ему в этих женских прибамбасах никогда не удавалось разобраться — и на обратной стороне фотографии написала адрес. И вдруг замешкалась.— А… Саша, ты понимаешь, что делаешь?
— Герди, у нас осталось пару секунд времени. Поэтому подумай не спеша, вдумчиво и серьезно. Я задам тебе вопрос. И хочу получить на него четкий, ясный, недвусмысленный ответ. Ты готова?
— Я? Да…. То есть, нет…. Задавай, задавай!
— Ты хочешь быть со мной? Всю оставшуюся жизнь? Прожить со мной все, что нам осталось, в горе и в радости, вместе — до самого конца?
Застыла в недоумении. В глазах — искры, как будто обухом по голове приложились. Ну, давай, думай быстрее! Решай! Ну же!
— Да! — выдохнула отчаянно. Молодец!
— Все, отлично. Жди меня в ближайшее время! Я буду где-то к шести, сиди в это время дома.
— К шести вечера? Или… Саша, что ты несёшь? У тебя суд в августе, а потом…
— А потом — суп с котом! Все, иди, и не забудь, что я тебе сказал!
В дверях замаячил какой-то незнакомый дядька, нетерпеливо тыкая в циферблат своих часов. Герди оглянулась, ойкнула, а затем, встав с кровати, сказала виновато:
— Все, Саша, время. Прощай.
Я тебе покажу 'прощай!' Ишь, взяли моду!
— До свидания. И не забудь то, что я тебе только что сказал. В шесть!
Дверь закрылась, в палате воцарилась тишина. Как будто ничего и не было… Одиссей взял в руки фотографию, еще раз посмотрел на сына. В груди разливалось какое-то неведомое тепло, сладко заныло под ложечкой. Пожизненное? Десять лет? Они что, смеются над ним? Нет, ребята-демократы, никаких астрономических сроков! Он и так, по всем расчетам, лишних дней десять здесь уже чалиться. Какая тюрьма? У ребенка должен быть отец! Чему хорошему русского парня обучит немецкий отчим? Да ничему!
Не-е-е, ребята, так дело не пойдёт. Ему надо в Берлин, решить кое-какие мелкие вопросы, и, взяв жену и сына — домой. С ума они, что ли, сошли — сажать его за колючую проволоку? С такими делами не то, что Шиофок — тут и Сегед никак не пляшет. Ему надо к сыну!
Ференц Молнар, осторожно поддерживая фрау Шуман за локоть, спускался вместе с ней по ступеням здания следственного изолятора, частью которого была тюремная больница, сгорая от любопытства. Его спутница как-то необычно дрожала, все время оборачивалась — и, наконец, когда они уже подошли к машине, господин старший советник не выдержал:
— Юля, может быть, вы расскажете мне, кто для вас этот человек? Согласитесь, я приложил некоторые усилия, чтобы ваша сегодняшняя встреча состоялась…
Фрау Шуман обернулась к нему, и так радостно улыбнулась, что господин Молнар даже слегка опешил.
— Да, Ференц, расскажу. Это самый лучший человек на земле, и я люблю его больше жизни. Надеюсь, вам этого достаточно?
Старший советник недоумённо пожал плечами.
— Хм… В иных условиях я бы этим и удовлетворился. Но, может быть, вы забыли, что этот человек обвиняется в террористическом акте, и, кроме того…