Еретик
Шрифт:
«Что я слышу? — писал халиф, — люди говорят, что ты, племянник вдовы Пророка спекулируешь чеками на бесплатное зерно для голодающих! Немедленно разузнай, откуда исходят слухи, и накажи виновных! Сейчас, когда Амр набирает силу, наши крепости разгромлены Ираклием, вдовы Мухаммада плетут интриги, а люди не знают, кому верить, такие слухи опаснее всего!»
Это Хаким и сам знал, но расчеты его казначеев были слишком красноречивы. Чтобы люди были сыты, хватило первых отправленных Амром — еще верблюжьих — караванов, а чтобы поддержать немногий уцелевший скот, вполне хватало пшеницы и овса, полученных с первым десятком судов. А все остальное… все остальное было чистой прибылью.
Понятно, что вдовы Мухаммада, прослышав, сколько всего ценного
«И не только в Аравии…»
Разгром флотом Ираклия почти всех морских крепостей обоих находящихся за Проливом побережий [72] и всемирный голод давали курейшитам уникальный шанс — скупить за зерно дымящиеся останки портов вместе с бухтами и гаванями Индий — почти всех. Мешало одно: неумный Амр отправлял зерно не только курейшитам, но и всем единоверцам без исключения. А едва Хаким попытался как-то повлиять на события, появилась Аиша.
72
Азии и Африки.
— Ты хочешь войны? — гневно тряхнула переплетенными с золотом косичками самая влиятельная вдова пророка.
Хаким принужденно улыбнулся.
— Тебе ли такое говорить, тетушка…
— Я тебе не тетушка, — обрезала его эфиопка, — и если ты попытаешься повторить трюк Ираклия с «приостановкой» поставок зерна, будешь иметь дело с Негусом. Ну? Что скажешь?
Хаким стиснул зубы и почувствовал, что краснеет.
— Если ты будешь морить голодом единоверцев, — покачала головой Аиша, — тебе даже здесь достойного места не занять, а не то, что на небесах.
— Да, никто давно не голодает… — пробормотал, опустив глаза, Хаким и понял, что Аиша не отступит: эта дура абсолютно не умела считать на три-четыре хода вперед.
А значит, отступить придется ему.
Ираклий буквально разрывался между сбором денег, строительством флота, подготовкой армии и постоянными переговорами с мелкими, не подчиненными патриарху церквями, однако ситуация все ухудшалась. Вслед за Везувием начали просыпаться и другие горные свищи земли, пепел так и падал, а холода стали такими злыми, что деревья начали умирать не только на побережье Египта, но и по всей пойме Великого Потока. Понятно, что число мятежей росло, а еще вчера преданные ему провинции внезапно отказывались выставлять солдат на войну с Амром.
«Прости, император, — откровенно написал ему один из ливийских префектов, — все мои легионы приводят крестьян в послушание. Можешь вызвать меня и казнить, и тогда ты потеряешь хорошего префекта. Но если новый префект, зная о моей судьбе, испугается и отправит ливийские легионы в Египет, империя потеряет еще и Ливию».
Понятно, что денег становилось все меньше, страхов — все больше, а разногласия меж христианами росли. Где-то убивали кастратов, а где-то, напротив, святых отцов прилюдно заставляли совокупляться с ослицами, после чего, отрезав им уды, голых, шатающихся от боли и потери крови на веревках таскали по улицам. Все понимали, что небо карает за грехи, но каждая деревня вкладывала в понятие «грех» что-то свое. И, конечно же, заморские раскольники этим разбродом пользовались — и успешно. А в тот день, когда Ираклий отдал-таки приказ спускать недостроенный флот на воду, вдруг оказалось, что лед в устье Нила такой толстый, что суда со стапелей просто не сойдут.
Сначала Ираклий этому не поверил. Да, ему докладывали, что мимо Константинополя проходила льдина толщиной порядка семнадцати локтей, но на Босфоре всегда было намного холоднее. Он съездил в доки, лично замерил толщину льда и убедился: его не обманывали. Местами лед достигал целого
локтя. Ни на юг, вверх по Нилу — против Амра, ни на север — против мятежного Папы суда пробиться не могли. И в тот же день ему принесли донос на главного казначея империи Филагриуса.Написавший донос аноним определенно находился где-то внутри казначейства, и две почти одинаковые бумаги были на удивление красноречивы: на одной — отчет главного казначея Ираклию, а на второй — реальное положение дел. И нижние, итоговые суммы не совпадали на миллионы и миллионы.
— Что скажете? — показал он донос Костасу и Мартине — самым близким к нему людям.
— Снять кожу с мерзавца, — мгновенно отреагировал сын, — ты посмотри, сколько он украл!
Ираклий кивнул; итоговые цифры и были сутью документа.
— Нельзя его трогать, — не согласилась императрица, — Филагриус слишком силен, а главное, такие дела не делаются в одиночку. При дворе может быть сговор.
Костас начал было возражать… и осекся. Потому что, если сговор и впрямь есть, арест Филагриуса лишь подстегнет события, а, возможно, даже переворот. Однако было видно: сдавать свои позиции Костас не намерен. Ираклий отметил эту борьбу взглядов Мартины и сына от первой жены и вмешался.
— Есть еще и третий вариант: сговора нет, а донос — целиком фальшив, — произнес он. — Представьте на мгновение, я убиваю одного из умнейших своих людей Филагриуса, теряю поддержку всех, кто его любит, а этот документ, как выяснится много позже — провокация наших врагов.
Костас и Мартина переглянулись. Могло быть и так.
— Займись проверкой, Костас, — протянул сыну бумаги Ираклий, — возможно, от этих бумаг зависит и твое будущее. Тайны из доноса не делай, это все равно бесполезно, однако с выводами не спеши. И вот почему…
Он вытащил еще один донос — на патриарха Пирра, ярого противника казначея Филагриуса.
— Займись этим делом, Мартина, — протянул он документы жене, — и учтите…
Он оглядел обоих.
— Эти доносы я получил почти одновременно, и, возможно, казначей и патриарх просто интригуют один против другого.
Костас и Мартина снова переглянулись, и в их взглядах уже не было прежней взаимной враждебности — только напряжение.
— Скорее всего, оба эти доноса отчасти правдивы, — печально улыбнулся Ираклий, — но, вот беда, они оба в любом случае направлены на подрыв нашей семьи. Будьте осторожны и… держитесь вместе.
У Ираклия не было иных преемников, чем жена и старший сын, и уж то, что в такой ситуации смена верховной власти неизбежна, он знал, а значит, его срок — не за горами.
Хаким сидел над картой Ойкумены все то время, когда не принимал грузов, не подписывал чеков на зерно, не считал денег и не подшивал долговых расписок ведущих купцов всех Индий. Судя по донесениям его агентов, да и самого Амра, перспективы были захватывающие!
К тому времени, когда аравитяне вошли в Египет, никаких сомнений в том, что Единый на их стороне, уже не оставалось — ни у кого. Едва Ираклий решал, что новый флот можно спускать, воды в Египте становились камнем. И в то же время, едва становилось ясно, что Амру не хватает людей, с верховий Нила спускалось очередное варварское племя, а то и сразу несколько.
«Варваров идет много, очень много, — писал один из его лучших агентов, — и все они очень голодны и напуганы. Амр все делает, как надо. Варварам дают еды, а затем объясняют, что их племенные боги — ничто перед мощью Единого и целыми племенами принимают в ислам. Они все обожают Амра и готовы занимать города и каналы по одному его слову…»
Хакиму эта фраза о преданности воинов Амру особенно не нравилась. Беда в том, что Амр остро жалел о той ночи, когда с яростными криками мчался по ночной, залитой лунным светом дороге за семьей Мухаммада. А значит, попроси какая-то вдова, например, Аиша, — Хаким поморщился, — Амра о чем-нибудь, и он соберет под своими знаменами всех, кого сможет. А мог он в положении владыки Египта… чем дальше, тем больше.