Эсэсовец (Сон)

— Нормальных?

— В хороших, достойных условиях. Умереть боятся те, кому жизнь сильно недодала. Трудишься, трудишься, света не видишь, не разгибаешь спины, радости мало, а то и вовсе нет — а тут уже и помирать пора. Обидно. Смерть отнимает все шансы когда-либо ещё по-человечески пожить.

Герман промолчал. Он не совсем понимал, почему «хорошая» жизнь больше достойна зваться человеческой, чем «плохая». Это непонимание было, наверно, из тех вещей, что отличали его от обычного человека.

— Я когда-то читала, что в далёком прошлом люди нередко обращались в христианство, услышав о Воскрешении. Они не умели читать и вообще не знали Евангелий, но присягали Христу, узнав только, что Он преодолел смерть. Герман, я думаю, цель нашего Врага — отнять у нас достойную жизнь. Он хочет разрушить всё, что людям удалось себе создать — хорошую еду, высокие зарплаты, медицину, тёплые квартиры, выходные, отпуск… Чтобы мы снова существовали, как тягловой скот, и очень боялись смерти. Тогда, и только тогда люди почтут его за божество и приползут к нему за бессмертием. Соблазнятся обещанием достойной жизни за гробом, потому что не смогут как следует жить на земле. Тогда-то они сделают всё, что скажет Враг, будут принадлежать ему здесь и там, в жизни и после смерти. Жизнь будет — как там у Гоббса? — ужасна, жалка, жестока и коротка, а потом все умрут и попадут прямо в пасть этой твари.

Герман опять кивнул, показывая, что слушает. У него не было мнения насчёт Врага, а господин Арсеньев не отдавал по этому поводу распоряжений. Если бы воевода приказал считать Врага данностью, Герман Граев отталкивался бы от этой данности в своих решениях, но Арсеньев молчал, и Герман не делал выводов. Ему не нужно было составлять мнение о человеке — или нелюди — чтоб в случае необходимости с ним расправиться. В сознании Нади Враг существовал, и Герман считался с этим, как и с любыми странностями подзащитного объекта.

— Я сейчас напишу об этом в ЖЖ, — сказала Надя.

Она сняла с колен сонную кошку, положила её на подушку, вылезла из постели, села за стол и полчаса щёлкала клавишами. Перед отсылкой текста Герман подошёл проверить, что она написала.

— Ты следишь, чтоб я там не ляпнула лишнего?

— Угу.

Он пробежал глазами текст. Неплохо, но до скандальной статьи не дотягивает. Впрочем, лояльные скандального не пишут, они производят негромкий солидный контент, масштабно делающий погоду. Так, в общем, и надо.

— А что я такого могу написать? Что-то, что приведёт сюда Сашу, да? Не беспокойся, я там свой адрес не выдам. И даже район.

— И не нужно. Ты можешь просто описать вид из окна — угол, под которым в комнату падает солнечный луч — упомянуть неполадку в сети — а неполадка была именно в этом районе — и всё.

— Ну уж на это у меня ума хватит… — Но по её голосу было ясно, что о таких вещах она не думала.

— Вот-вот. Ума. — Повернувшись, Герман постучал пальцем по тёмной девичьей макушке. — Мы ж не хотим, чтоб эта миленькая головка скатилась с плеч.

Однако текст был в порядке. Надя произвела в нём косметические изменения и создала новую запись в блоге. Герман смотрел ей через плечо.

* * *

Чёрная кошка на белой подушке лежала вокруг хозяйкиной головы, словно живая шапка. Надя уснула, и кошка тоже. Герман включил мультисенсорную маску и просмотрел весь блок, от самого паршивого куста до Надиного подъезда. Облако скрытых камер на несколько минут стало его глазами, ушами, кожей… В округе всё было спокойно и всё живое и неживое там, где ему надлежало быть. Герман связался с внешними постами — на местах — и приглушил маску, чтоб отдохнуть от сенсорной атаки. Он сел на стул у книжной полки, привычно разделил сознание на две части и, продолжая наблюдать окрестности, погрузился в сон.

Его настиг один из дедушкиных снов. Всё было смерть, медленное вмерзание в кровавую каменистую землю, в степь, в растерзанную общую могилу, где смешались обломки людей и кости машин, покрылись пурпурным инеем, ледяною коростой, снегом, а ветер остро дул и резал вой, холодный вой, западный ветер. Он шипел:

Ты только глянь на себя, до чего ты дошёл! я послал тебя на восток, чтобы ты растерзал-и-убил всех этих схизматиков, атеистов, евреев, а ты, слабак, проиграл и сам оказался в земле — труп среди трупов! я на тебя уповал, а ты меня так подвёл!

Герман молчал. Он был нагая жалкая душа, он напрягал все силы — более чем все — пытаясь выбраться из ледяной преисподней, не затеряться в ней, не уплощиться до нуля, а ветер выл и ныл и резал, злобствовал и упрекал. Во всей Вселенной не осталось и капли тепла, вообще ничего, кроме льда, боли, трупа, вмёрзшего в евразийскую степь — и воя, жалоб и злобы проклятой твари. Если бы Герману дано было испытать ужас, это и был бы ужас. Это был ужас. Это было безвременье, но во времени ветер стих. С Твердыни Севера Хозяин бросил взор на раздробленную равнину и гибнущую во льду душу. Герман отчётливо видел его — простоволосого, с трубкой, изувеченная рука, китель — бессмертный облик Могущества, направляющий разум людей и ветров, снегов, отрядов и армий… Над стылой степью взошло великое, жаркое солнце. Проклятая тварь взвизгнула и исчезла, спасаясь от алых лучей. Хозяин смотрел на Германа. В пламенном горне очей не было гнева, прощения, ненависти и боли. То был бездонный колодец червонного жара, свободы, силы, и власти, и славы. Там распахнулись врата Царствия. Жар звал, он позволял войти, и умерзающая душа рванулась, освободилась из вдруг ослабевшего льда и метнулась туда, вниз по колодцу. Вверх. В свет.

— …Герман? Герман?

Ему чудился не то свист, не то вой, не то звонок в дверь, и он сразу глянул туда через маску, но лестничная площадка была пуста. Никого не было и у подъезда, а через долю мгновения Герман и сам осознал, что звук иллюзорен. Рука судорожно сжимала пистолет, автоматически вытащенный во сне. Дуло целилось прямо в окно, в темноту.

— Герман?

За окном тоже не было ни души. Он заставил себя опустить руку. Надя приподнялась в постели и смотрела на него.

— Герман, was ist? [2] Всё в порядке?

2

«Was ist?» (нем.) «Что такое?»

Он пнул маску на полную мощность. Всё было более чем спокойно, нормально, правильно на несколько миль вокруг. Его боевые инстинкты молчали, и Герман отправил оружие в кобуру.

— Alles in Ordnung [3] , - сказал он. — Ты спи.

Он почувствовал у себя на коленях живую тяжесть. Кошка. Где-то в разгар его кошмара она покинула подушку ведьмы и прижалась к животу Германа пушистой каплей спасительного тепла. Хозяин держал своё слово. Давно покинувший этот мир, покоящийся в гранитной гробнице — мёртвый — он всё же предоставлял своим верным защиту и помощь. Герман осторожно погладил кошку — от напряжения рука ещё дрожала — и перенёс её обратно к Наде на кровать, ладонями чувствуя хрупкость животного тела. Надя смотрела на него из-за края одеяла, настороженно, сонно. Неумное, слабое существо. Я не скажу ей, что видел Хозяина, решил он. Она сама хочет его увидеть — его истинный облик — и будет завидовать, переживать. Ни к чему.

3

«Alles in Ordnung» (нем.) «Всё в порядке»

Он сел на место, спиной к упругим корешкам книг, и поднял руку к виску. Пальцы встретили каплю холодного пота.

* * *

— Герман! Герман!..

Чего тебе, ну чего, человече?

— Гееерман! Сделай блины.

И угораздило ж сообщить ей, что он умеет готовить…

— Я вообще-то не повар, — сказал он, перебрасывая пистолет из одной руки в другую.

— Почему же не повар? Повар. Ну сделай блины…

Она лежала на полу в гостиной, раскинув руки, и говорила в потолок. Тёмные волосы играли в прятки с узорами турецкого ковра и зыбкими лучами утреннего солнца. Зелёные глаза девчонки полыхали озорством. Герман ушел от этих глаз прочь, в коридор, а она звала и звала, задорно, капризно, весело, пытаясь прошибить своей бессмысленной радостью свинцовые стены его души. Он почти сожалел, что из этого ничего не выйдет. Надя подхватилась, как пружинка, прыснула мимо него на кухню и стала рыться в холодильнике. Выложила на стол молоко, сметану, масло, яйца, достала из шкафчика сахар, соль, уксус и соду и выжидающе уставилась на Германа. Интересно, Стекловский тоже готовил блины в этой кухне? Она пыталась и из него сделать человека?