«Если», 2004 № 06
Шрифт:
Неужели на меня внезапно нашло уныние? Это зверь во мне скулит. Но, может, мне посчастливится.
Геккон кличет: гик-о-да-гик-о-нет-гик-о-да-гик-о-нет!.. Двенадцать раз. Тринадцатый поднимается и захлебывается скрипящим хрипом.
Еще есть надежда.
Райнер Эрлер
ПРЕДЫСТОРИЯ СВЯТОГО ДЖОШУА
Раннее утро второго мая. Год — тысяча девятьсот сорок пятый. Я знаю точное время: мне оставили электронные часы, не разобравшись в них. Но дату я указываю ту, что узнал от солдат.
Впрочем, сейчас действительно второе мая. Стоит мне нажать на кнопку, и циферблат предъявит цифры: 02.05. А дальше — время в Нью-Йорке, Москве, Берлине и Токио. Дешевая модель сингапурской сборки. Несмотря на малую цену, вполне надежная. У часов единственный недостаток: не указывают год.
Этот год — тысяча девятьсот сорок пятый.
Я пишу при свете свечи. Пальцы у меня дрожат, по-видимому, все-таки от холода. Тот, кто сидит напротив меня, держит оружие поперек колен — небрежно, но с привычной уверенностью. Его лицо, полускрытое тенью стального солдатского шлема (такой я прежде видел только в американских фильмах), блестит от пота. Он выглядит неопрятным и очень усталым. Но дело свое он знает отлично: за все время — как минимум час — он ни разу не шевельнулся, не изменил позы. Даже не улыбнулся. У него приказ: застрелить меня при первом же намеке на попытку к побегу.
Он, наверное, из тех, кто до сих пор рассчитывает победить в этой войне.
Я твердо знаю, что армия, вооруженной частицей которой он сейчас является, капитулирует восьмого мая, через шесть дней [2] . Но, наверное, никто из немецких солдат и офицеров сейчас не сумеет мне поверить. Ни здесь, ни во всей стране.
Пожалуй, никто из них даже не сможет (и не имеет права) выслушать то, что я могу сказать им об истории их страны, написанной с 1945 года. О «железном занавесе» и союзе НАТО, о разделившей Германию стене и о том, как она обрушилась… и как обрушилась советская империя…
2
Днем официального подписания капитуляции считается восьмое, а не девятое мая. Именно эта дата принята как последний день войны и в Германии, и у западных союзников. (Прим. перев.)
Они считают меня шпионом. К сожалению, этот вывод трудно опровергнуть: ноутбук и мобильный телефон в машине, какие-то чертежи и схемы (это план центральной части супермаркета, но…). Конечно, для них это неразрешимая загадка. Достаточная, чтобы командир этой части, совершенно неизвестный мне майор, без колебаний распорядился насчет смертного приговора.
Его приказ будет исполнен. Завтра, после рассвета.
Грубая, пожелтевшая бумага, клетчатые листы школьной тетради… Клеточки почти выцвели, но буквы по-прежнему виднелись четко. Почерк писавшего был тверд.
В моем представлении последние строки осужденного на казнь должны выглядеть не так. Побольше сентиментальности, да и нервозности. Во всяком случае, напряжение должно чувствоваться!
Если уж искать подходящее определение, то это, пожалуй, протокол. Да, именно протокольная запись неких странных событий, подробная и по-деловому точная. Сухой стиль, как в научном отчете: архитектурно-инженерные особенности
конструкции такого-то здания.Сильный у него был характер…
Мой друг Оппенгеймер, американец немецкого происхождения и дипломированный психиатр, не счел эти записки творчеством больного шизофренией. Хотя первая мысль у него была именно такова.
— Нет-нет, мозг у этого парня работал отлично, — заявил он, в очередной раз вспоминая обстоятельства, при которых мы впервые увидели это послание, и почерк, и сам текст. — Другое дело, что описываемые им события не лезут ни в какие ворота. Но это уже не моя область.
Вынужден согласиться.
…Четыре часа три минуты.
Снаружи сюда не проникает ни один луч. Должно быть, там уже начинает светать. Значит, моя смерть близка.
Окна плотно заклеены черной бумагой — светомаскировка! Огонек этой свечки снаружи, конечно, тоже не различить. Зато звуки проходят свободно. Гул, взрывы — дальние и не очень, грохот рушащихся зданий… Симфония войны.
Той войны, что закончилась свыше пяти десятилетий назад.
У меня больше нет иллюзий по поводу того, что это кошмарный сон. Это реальность. Это — сейчас, здесь и сегодня.
На крыше пробуждаются голуби. Они издают страстные, утроб-но-воркующие звуки, шумно возятся, громыхая лапками по кровельному железу.
Когда по-настоящему рассветет, я узнаю об этом. Потому что тогда меня выведут во двор, заставят стать к стене — и дадут залп.
Как в кино..
Если, конечно, то непонятное, что перенесло меня сюда, снова не проявит свою силу…
Они сберегли эти записки, как сберегают клад. «Они» — это наши знакомые. Если, конечно, так можно назвать этих людей.
…Все началось холодным утром субботы второго мая. Небо было ясное, однако потеплением, вопреки прогнозам, даже не пахло. Так что в этот день — один из последних дней отпуска, который мы проводили с семьей моего американского друга — никому из нас не хотелось покидать теплые недра автомобильного салона. Но мне пришлось это сделать, после того как я резко затормозил, лишь чудом не сбив рассеянного старца, сунувшегося прямо под колеса нашей машины.
В руках у него было два объемистых мешка для мусора, набитых каким-то хворостом. Пересекая дорогу, он явно больше заботился об их сохранности, нежели о своей безопасности.
Хворост, видимо, надлежало бросить в костер, разведенный за противоположной обочиной. Во всяком случае, оттуда поднимались густые клубы дыма.
Мешки старик, конечно, выронил. Несколько секунд он стоял, прижав обе руки к сердцу — но, едва опомнившись от потрясения, сварливо обрушился на нас. Когда из ворот дома показалась седовласая женщина (видимо, его жена), мы замерли в ожидании нового потока брани. Но она только пристально посмотрела на нас и не произнесла ни слова.
Женщина скрылась в доме почти сразу после того, как я вышел из машины. Так что наше общение с ней ограничилось лишь этим взглядом — быстрым и каким-то очень… глубоким, что ли.
Имени ее я так и не узнал.
…Имени ее я так и не узнал. И вообще, учитывая страшные обстоятельства той нашей встречи, было бы полным абсурдом задавать ей какие-либо вопросы. Это только сейчас я вдруг ощутил, что мы, возможно, неслучайно оказались вместе.
Возможно, на то была веская причина. Не у меня и не у нее — а у той силы, которая сорвала меня с места, выхватила из моего реального настоящего (будущего?) и перенесла… да, тоже в настоящее. Нынешнее настоящее. Тоже более чем реальное.