«Если», 2012 № 10

— Капрал Нокс, дайте-ка ваш мушкет, — потребовал я, протягивая руку.

«Браун-бесс», знаменитое изделие оружейников Тауэра, не славится таким точным боем, как новое ружье Бейкера, но зато его проще заряжать. Да и расстояние невелико; мне не составит труда попасть в ворону, благо ее удерживает на месте шелковая привязь.

— Сэр! Зачем же убивать несчастную птицу? — опешил капрал.

— Это не птица.

Я нажал спусковой крючок, кремень высек искры. Но выстрела не последовало, лишь с полки сорвался дымок. Тогда, не глядя, я достал шило, прочистил запальное отверстие, а затем разорвал зубами бумажную гильзу и насыпал пороха на полку. Едва я прицелился, как лопнул шелковый шнурок, и ворона взлетела. Грянул выстрел, но темная птица в сумеречном небе — не самая легкая мишень.

— Капрал, впредь получше заботьтесь о своем оружии, — вернул я мушкет солдату. — Вам предстоит воевать в Испании, а Испания — это такое место, где, нажимая на спуск, надо твердо знать, что осечки не будет.

Я посетил конюшню и вернулся с фонарем, но не нашел подле дома даже черного пера. Зато под окном валялась оловянная кружка объемом в осьмушку пинты. Такими на кораблях отмеряют порции рома, а сэр Чарлз приноровился топить в них воск для своих клавесинных струн. Птица, которой понадобилось спешно разбить стекло, очевидно, сочла эту увесистую штуковину наиболее ухватистой для своего клюва.

* * *

Приблизительно через час провалилась крыша, а к полуночи от Баллард-Хауза остались одни головешки. В комнатах второго этажа накопилось много воска, осветительного масла, поделочного дерева и других горючих материалов, и все это терпеливо дожидалось своего часа. Короче говоря, сэр Чарлз знал, где надо поджигать. Я выставил оцепление и наказал солдатам глаз не сводить с пожарища, но утром, как ни обыскивал развалины, не обнаружил ничего полезного.

Уцелели только два паровых двигателя с генераторами и дневники сэра Чарлза за 1809 и 1810 годы. Я уже знал, что и в этих заметках никаких ценных сведений не содержится. И хотя я записал все, что сохранилось в памяти об искровом семафоре, а также тщательнейшим образом расспросил мастеровых, устройства, собранные благодаря этим воспоминаниям, увы, не заработали. Как же теперь недоставало тех нескольких дней, которые сэр Чарлз обещал посвятить моему обучению.

* * *

Сейчас октябрь. На континенте по-прежнему бушует война, и продлится она, уверен, не один год, тогда как будь у нас искровой семафор, мы бы с ней покончили в считаные месяцы.

Продав имение, леди Моника перебралась в Лондон, дабы носить парик и утешаться аристократическим обществом. Меня же тревожат думы о вороне и оружии, что было испробовано на мне, но к счастью, безуспешно. Вероятно, губитель рассудка не годится против человека — он не убьет, разве что ошеломит. В любом случае, завоевание целого мира — непосильная задача для одной вороны.

Такими вот рассуждениями тщусь я себя успокоить, но, будь моя воля, поселился бы в Лондоне, напротив дома леди Моники, чтобы следить за прилетающими и улетающими воронами, и возле окна всегда бы стояло нарезное ружье Бейкера. К прискорбию, вряд ли у меня появится такая возможность.

Эти строки я пишу на борту судна, плывущего в Испанию; я возвращаюсь на войну. Смею надеяться, что Вы с сочувствием прочтете сей пространный отчет о моей необычной миссии, а также уповаю на позволение вернуться к Вам в штаб. Мне теперь хочется лишь одного: делать то, что у меня лучше всего получается, — разгадывать французские шифры. Ведь моя страна все еще сражается, а я, как и Электрика, являюсь живым оружием.

Ваш друг и слуга

мистер Майкл Флетчер,

лейтенант,

57-й полк

Перевел с английского Геннадий КОРЧАГИН

«The Magazine of Fantasy & Science Fiction».

Джон Дж. Хемри Сабли и сёдла

^{Иллюстрация Сергея ШЕХОВА}

По всхолмленной равнине продвигалась истязаемая бурей воинская колонна. Впереди — Улисс Бентон; капитан, как и вся его рота, вел коня под уздцы и всматривался в завесу ливня — верен ли путь?

Штатский видит кавалеристов только на церемониях Четвертого июля, в парадном облачении, под гром оркестра; штатскому мнится, что не бывает образа жизни более романтического. Уж кто-кто, а капитан Бентон и плетущиеся следом за ним люди знают, чего стоит эта романтика.

Вот она, настоящая жизнь конника: бредешь по бескрайней прерии, вязнешь в раскисшей земле, скользишь по мокрой траве, и ноют натруженные в долгом походе ноги, и ветер набрасывается, норовя повалить, и свинцовое небо хлещет водой, а та затекает в каждую складку, просачивается в каждый шов, чтобы не оставить на тебе сухой нитки. И надо тащить за повод коня, который, как и ты, от усталости едва жив; жалкий и злой, он временами пытается цапнуть зубами, а то и рвется прочь бешеным чертом, тут оплошаешь — мигом шлепнешься в грязь. В животе пусто, ведь похлебки в такую непогоду не сваришь, а до нее семь дней кряду была только солонина с бобами. Нынче о костре можно только мечтать — придется обойтись размокшими галетами.

И все эти тяготы и лишения — за тринадцать долларов в месяц. Таково жалованье рядового, не очень-то разгуляешься. Прежде платили шестнадцать, но в нынешнем, 1870-м, Конгресс урезал денежное довольствие.

В середине походной колонны вихляли и подпрыгивали на кочках четыре почти порожних фургона — запас провизии был израсходован. Еще двое суток, думал Бентон. Еще два дня пути, и рота вернется в форт Харкер. Единственное утешение — у каждого кавалериста теперь широкополая фетровая шляпа вместо прежней фуражки, нисколько не помогавшей в дождь.

Вдруг засверкало-заполыхало, словно рота очутилась под артиллерийским обстрелом. И пусть лишь на миг, но до того ярко осветили молнии все кругом, что люди жмурились, прикрывали глаза. У Бентона провалилась нога и с силой топнула оземь — так бывает, когда при спуске по лестнице не учтешь высоту ступеньки. Он даже равновесие потерял и не устоял бы, не будь на кулак намотан повод. Нервному скакуну роль костыля не пришлась по душе, и он опять попытался куснуть хозяина.

Кто-то поблизости тихо выругался. Темнота вернулась; напрягая глаза, Бентон высмотрел сержанта Тиндалла.

— Сержант? Вы как, в порядке?

— Так точно, кэпн. Вот только замерз, промок и на ногах едва стою, а в остальном — полный порядок, не извольте беспокоиться, сэр.

— «Хочешь жизни настоящей — в кавалерию вступай», — напомнил Бентон вербовочный лозунг.

— Верно, сэр. В наших краях октябрь всегда неласков. Ох, как не хочется еще одной военной зимы в прериях. А тут еще молнии эти, как будто снова деремся с Джонни Ребом [8] . Похоже, сэр, мы набрели на колонию луговых собачек.

8

Так во время гражданской войны северяне-янки называли южан, солдат Конфедеративных Штатов Америки. (Здесь и далее прим. перев.)

— Ты тоже оступился?

— Так точно, сэр. Подумал, собачки нашкодили, вот только нор нигде не заметил, да в такой каше разве разглядишь…

Люди и кони упорно брели сквозь бурю, потому что ничего другого не оставалось. Но ближе к рассвету, на их счастье, ветер и дождь поутихли, а потом и тучи расползлись, явив неисчислимые звезды. Рота наконец остановилась на отдых, и Бентон, обойдя бивуак, проследил, чтобы солдаты позаботились о лошадях, насколько это возможно, когда всё и вся промокло насквозь. От капитана, как и от сержанта Тиндалла, почти ничего не зависело, они могли лишь подбодрить измотанных бойцов, пообещав, что еще пара дней, и их примет родной форт Харкер.