Эстер Уотерс

— Просто не знаю, как мы с тобой выкрутимся теперь, Джек, да поможет нам бог.

— Ты слишком большие стирки берешь, мать. Ты себя изнуряешь. А ты не знаешь никого, кто бы мог нам сейчас помочь?

Эстер пристально поглядела на сына. Внезапно ей пришла на ум мысль о миссис Барфилд. Вероятно, она с дочерью где-нибудь на юге. Но если только миссис Барфилд в Вудвью, она не откажет ей в помощи. Эстер была в этом уверена. Джек сел писать письмо под диктовку Эстер, и ответ пришел быстрее, чем они ждали: миссис Барфилд прекрасно помнит Эстер; она только что возвратилась с юга и сейчас совсем одна в Вудвью; служанка ей очень нужна. Эстер может, если пожелает, приехать и поступить к ней на работу. К письму были приложены пять фунтов стерлингов, и миссис Барфилд выражала надежду, что эти деньги позволят Эстер без промедления покинуть Лондон.

И вот она снова здесь — стоит, охваченная странным волнением. Между деревьями проглянул знакомый церковный шпиль; волнистая линия холмов будила в ее душе мучительные воспоминания. Эстер знала, что скоро должны показаться белые ворота, но где они — она уже припоминала смутно; вместо того, чтобы свернуть направо, свернула налево, и ей пришлось пойти обратно. Калитка была сорвана с петель, и она с трудом ее отворила. Сторожка, в которой жил слепой привратник, игравший на флейте, была заколочена. Ограда парка пришла в негодность, и забредавший сюда скот обгрыз живую изгородь, а упавший вяз сломал часть усадебной стены и так и лежал в проломе.

Дойдя до чугунных ворот под зеленым сводом деревьев, Эстер замедлила шаг. Ведь здесь она впервые встретила Уильяма. Он повел ее мимо конюшен и показал ей стойло Серебряного Копыта. Ей вспомнились лошади; они то исчезали вдали среди холмов, то, спускаясь с холмов, возвращались обратно; одних заводили в конюшню, других выводили на прогулку, и повсюду был слышен стук копыт… А теперь здесь было тихо. Многие надворные строения стояли без крыш, и двор был завален хламом. Ей вспомнилось, как лучи заходящего солнца били в кухонные окна, вспомнилось, как слуги в белых колпаках хлопотали вокруг длинного стола. Теперь окна были закрыты ставнями, нигде не светился огонь, у двери на черный ход не было молотка, и Эстер остановилась в нерешительности. На секунду ее охватил страх… А что, если она не найдет здесь миссис Барфилд? Она стала обходить дом, пробираясь среди кустов, переступая через упавшие сучья и поваленные стволы деревьев; с верхушек лиственниц с шумом слетела стая грачей. Сердце у нее замерло от испуга, и она едва нашла в себе силы пробираться дальше сквозь разросшийся кустарник. Наконец она вышла на газон и, все еще дрожа от испуга, отыскала дверной звонок. Он был сорван и болтался на проволоке; слабое дребезжание нарушило унылую тишину пустого дома.

Но вот наконец огонек, шаги; дверь на цепочке приотворяется, чей-то голос спрашивает: кто здесь? Эстер назвала себя, дверь распахнулась, и служанка оказалась лицом к лицу со своей прежней хозяйкой. Миссис Барфилд стояла, высоко держа свечу, чтобы получше разглядеть Эстер. Она мало изменилась, и Эстер узнала ее сразу. Она сохранила свои великолепные белые зубы и улыбку молоденькой девушки; черты суховатого, удлиненного лица были все же те, но рыжеватые волосы так поредели, что приходилось делать косой пробор и зачесывать их набок, чтобы прикрыть голый череп; фигура была по-прежнему подвижна и грациозна. Все это сразу бросилось Эстер в глаза, а миссис Барфилд, со своей стороны, отметила, что Эстер порядком раздобрела. Лицо ее сохранило свою привлекательность, — простое, открытое, честное, как ее душа, — и в этом была сила ее обаяния. Она стояла, перебирая край жакетки в загрубелых руках, — сорокалетняя, крепко сбитая женщина из простонародья.

— Давайте лучше заложим на двери цепочку, я совсем одна в доме.

— И вам не страшно, мэм?

— Немного страшновато, но я просила полицейского, чтобы он приглядывал, а впрочем, здесь и красть-то нечего. Пойдемте в библиотеку.

Круглый стол, маленький диванчик, пианино, попугай в клетке, стенные шкафы, выкрашенные желтой краской… Казалось, это было совсем на днях: ее пригласили в эту комнату, и она стояла перед хозяйкой, готовясь сделать признание. Да, казалось, это было всего лишь вчера, а ведь более семнадцати лет минуло с тех пор. И все эти годы вспоминались, как сон, смутный, утративший последовательность… И вот теперь она снова стоит в той же комнате перед той же хозяйкой.

— Вы, верно, продрогли, Эстер? Выпьете чаю?

— Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне, мэм.

— Никакого беспокойства, я с удовольствием выпью сама. В кухне огонь уже потух, но мы можем вскипятить чайник здесь.

Отворив обитую фланелью дверь, они прошли по длинному коридору. Миссис Барфилд стала объяснять Эстер, где находится кладовая, где кухня, где буфетная. Эстер отвечала, что она прекрасно все помнит, и ей это совсем не казалось странным. Миссис Барфилд сказала:

— Значит, вы не забыли Вудвью, Эстер?

— Нет, мэм, все вспоминается так, словно было вчера… Только вот боюсь, мэм, что в кухне-то, верно, сырость, плита давно не топлена…

— Ах, Вудвью теперь совсем не тот, что прежде.

Их беседа затянулась на долгие часы. Миссис Барфилд рассказала о том, как она похоронила мужа в старой деревенской церкви. А дочь она повезла в Египет, и та тихо угасала там. В могилу они опустили скелет.

— Да, мэм, я знаю, как эта хвороба съедает их день за днем. Мой муж умер от чахотки.

Одно приводило на память другое, и в этот долгий вечер Эстер мало-помалу рассказала миссис Барфилд всю свою жизнь, начиная с того дня, когда они распрощались друг с другом в этой комнате, где теперь беседовали.

— Да это целый роман, Эстер.

— Нелегко мне пришлось, мэм, и кто знает, что еще впереди. Только тогда успокоюсь, когда Джек устроится на постоянную работу. Лишь бы мне дожить до этого дня.

Потом они долго молча сидели у камина. Наконец миссис Барфилд сказала:

— Должно быть, уже время спать.

— Да, верно, уже поздно, мэм.

Эстер спросила, можно ли ей поместиться в той комнатке, которую она делила когда-то с Маргарет Гейл. Миссис Барфилд отвечала со вздохом, что в доме все комнаты свободны, но она предпочитает, чтобы Эстер спала в комнате рядом с ее спальней.

XLVII

Эстер как-то само собой приняла Вудвью как свою последнюю жизненную пристань. Всякую дальнейшую перемену в своей судьбе она считала невозможной, да и не стремилась к ней. Скоро ее сын уже станет на ноги; он будет навешать ее время от времени. А большего она и не требовала. Нет, она совсем не страдала здесь от одиночества. Будь она молоденькой девушкой — другое дело, но ее молодость прошла; днем она трудилась, а покончив с работой, с удовольствием присаживалась отдохнуть.

Надев длинные плащи, обе женщины отправлялись на прогулку; иной раз они шли побродить по холмам, иной раз — забредали в Саусвик за покупками. По воскресеньям они посещали молитвенные собрания в Бидинге, и когда зимней дорогой возвращались домой, довольство и покой были написаны на их лицах; не стыдясь своих грубых ботинок, они приподнимали юбки и перешагивали через лужи. Они ни с кем не заводили знакомств, вполне, по-видимому, довольствуясь обществом друг друга. Чуть сгорбившись, они шагали по дороге и вели разговор о привычных предметах. Какая жалость — еще одно дерево повалило ветром. Джек уже неплохо зарабатывает — десять шиллингов в неделю. Лишь бы ему там удержаться, мечтала Эстер. Случалось, Эстер вдруг сообщала хозяйке, что одна из лошадей мистера Артура взяла, как говорят, приз на скачках. Мистер Артур жил на севере Англии, держал небольшую конюшню, и вести о нем доходили до его матери лишь через спортивные газеты.

— Он уже четыре года не заглядывал сюда, — говорила миссис Барфилд. — Он ненавидит этот дом. Если я его завтра сожгу дотла, он и бровью не поведет… А все-таки я стараюсь сделать что могу и не теряю надежду, что он когда-нибудь женится, приедет и поселится здесь.

Мистер Артур — так называли они его в своих беседах — не извлекал никакого дохода из имения. Ренты вдове едва хватало на жизнь и на выплату по закладным. Вся земля сдавалась внаем; мистер Артур пытался сдать дом тоже, однако это оказалось невозможным — пришлось бы сначала израсходовать солидную сумму, чтобы привести дом и усадьбу в надлежащее состояние, а заниматься этим у мистера Артура не было никакой охоты. Скачки куда более доходное предприятие, заявил он. К тому же ведь и парк был сдан в аренду, и мистер Артур мог распоряжаться только домом и садом; он даже не мог больше скакать верхом по холмам, не спросив у кого-то дозволения, поэтому ему было уже все равно, что станется с усадьбой. Его матушка могла доживать там свои дни, стараясь, по ее собственным словам, сохранить, что возможно, — мистера Артура это не касалось, лишь бы она его не тревожила. Все это мистер Артур изложил во время одного из своих редких посещений, а также в своих письмах, когда он брал на себя труд отвечать на письма матери. Его равнодушие причиняло боль старой даме, — ведь у нее уже ничего не оставалось в жизни, кроме усадьбы. Мало-помалу миссис Барфилд перестала советоваться с сыном, и когда ходить в Бидинг ей стало не под силу, она вынесла из гостиной мебель и поставила там простой сосновый стол. Она не задумалась над тем, что скажет Артур, если она станет приглашать к себе на молитвенные собрания соседей или вывесит на столбе у ворот объявление об этих собраниях.