Этап

Она никогда не забудет дорогу домой. Идти было минут пять, если её шагом — и минут пятнадцать для бабы Тони. Только бы она сидела дома! Только бы никому не открывала!

Дарья шла, поворачивая Винни в стороны, не забывая оглядываться, и все вампиры, попадавшие под взгляд игрушки, тут же рассыпались. Она, потом уже поняла, спасла в то утро немало людей — например, уничтожила вампиров на входе в магазин рядом с рынком, и люди успели забежать туда, и затворить за собой металлическую дверь, окна и так были забраны решётками. Кричали ей, чтобы и она укрылась, но Дарья и подумать не могла, чтобы оставить бабу Тоню в беде.

Вампиров по пути домой почти не попалось — видимо, убежали все охотиться.

Баба Тоня была дома. Видно, что напугана. Перекрестилась только, увидев, как светятся глаза игрушки, и прижала плачущую Дарью к себе. А та не сразу заметила что глаза Винни стали светиться зелёным. И бабе Тоне сразу стало лучше, и они сели у радио, оттуда ничего не доносилось, эфир был пуст, и стали ждать новостей.

А потом был сброс. Баба Тоня успела накормить свою новую внучку, та успела выспаться — баба Тоня сидела рядом, и вязала. Она не задавала вопросов, видно было: верила, что ничего страшного уже не будет. Раз её внучка вернулась домой живой. А потом сидела, прижимала девочку к себе, и напевала ей песенки — колыбельные, как вспоминала потом Дарья. И, пока ждали, Дарья окончательно перестала бояться. Винни, её замечательный мишка, которого она смастерила своими руками, помог ей спастись. И не ей одной. Чудеса, хорошие чудеса, бывают, она теперь знала. Она гладила мишку по голове и шептала ему, какой он замечательный и выручательный, как в книге!

Баба Тоня исчезла за несколько минут до того, как случился сброс. Дарья подумала, что заснула — и баба Тоня ушла куда-то. Дарья схватила Винни, обежала комнаты, подёргала входную дверь — нет, дверь заперта на щеколду, баба Тоня не ушла. Дарья не успела испугаться по-настоящему: что-то вспыхнуло… и комната сменилась лесным пейзажем. Весенним.

Она была в той же куртке, в той же одежде, в которой попала под грузовик. В руках её был всё тот же Винни-Пух. Дарья огляделась, не веря своим глазам, потом осторожно погладила мишку за ушком. Потом осторожно потянула его за ухо. Потом уже не очень осторожно. Но ничего не происходило — может, потому, что не было опасности?

Она побродила вокруг, а потом заметила человека — он шёл в её сторону, по тропинке, которая текла и взбиралась с холма на холм.

Человеком оказался Фёдор.

* * *

— Я всё-всё ему рассказала тогда. Думала, он тоже меня в больницу отвезёт, и снова станут говорить, что всё это приснилось, что меня просто кто-то сильно напугал. Но он не смеялся. Спросил только, поеду с ним, или останусь у него дома пока, ему на важную встречу нужно. Тогда не было мобильников. Я не могла оставаться, я с ним поехала. Там и увидела, на почтамте, всех сразу — дядю Гошу, дядю Мишу, тётю Надю, дядю Сашу. Я была шестая, — она улыбнулась. — А ещё через три конца света мы Машу встретили. Потом почти восемь лет были всемером. Потом нашли Жору, Валеру и Стёпу. Было очень много других людей, но они с нами не оставались. Сами по себе хотели. Мы их больше потом не видели никогда.

Она разлила чай по чашкам и уселась за стол.

— Даша, сколько…

— Двести одиннадцать, — она посмотрела ему в глаза. — Сколько концов света я видела, да? Двести одиннадцать. Винни нас потом очень сильно выручал. И сейчас выручает, он такой же хороший.

— Фёдор говорил ещё про какой-то кулёк с конфетами.

— Ага, это у меня в куртке каждый раз появляется, — она улыбнулась. — Съела одну конфетку — и сытая на весь день. Случайно это поняла, меня однажды в какую-то степь занесло, я два дня остальных искала. Очень пригодилось. Хотите попробовать? — она сбегала в прихожую и вернулась с шоколадным "Трюфелем". — Федя говорит, что это единственная вещь, которая всегда остаётся, ну, волшебной, даже когда нет конца света.

— Возьму на память, — согласился Николаев. — Пусть будет, про запас. Знаешь, что? Давай уже на "ты". А то звучит очень официально.

— Хорошо! Дядя Серёжа, мне нужно вот это, — она написала несколько строк на салфетке. — Там же, где брали компьютер. Хорошо?

— Сделаю, — пообещал Николаев.

— Секретничаете? — Мария появилась в дверях кухни. — Ой, ну совсем другое дело! Весёлые и довольные. Всегда бы так. Даша, сегодня меня учить будешь! Я тоже умная, между прочим. Серёжа? Всё хорошо?

Она смотрела ему в глаза, и он понял, о чём она.

— Да, — он встал. — Лучше не бывает.

16.

— Дядя Миша, мы пообедаем! — крикнул Жора, и помахал рукой Николаеву и Петровичу.

— Да, Жора, конечно. Мы тоже перекусим пока, — и Петрович помахал им в ответ. — Серёжа, вон там есть кафе. Мне — чайку, а себе что хочешь.

— Сделаем, дядя Миша, — и Николаев, вслед за фронтовиком, вошёл под навес другого кафе, на другой стороне площади. Это правильно, подумал он. У парней свои интересы, им втроём куда веселее.

Петрович добыл пачку "Явы" и с удовольствием закурил. Предложил Николаеву — тот вежливо отказался. После боя как-то перестало тянуть. Раньше курил, чуть что, а теперь — словно кто заказал. Не тянуло. Правда, аппетит появился, волчий.

— Во всём свои плюсы, — Петрович с улыбкой смотрел на горожан, большей частью жизнерадостных. — Вот курю теперь, сколько влезет, и врачей всех могу послать, куда захочется. Георгий говорит, Маша за ум взялась, наконец-то. И Даша счастлива, вся сияет.

— Видимо, мы нашли друг друга, — согласился Николаев. Вот он одним чаем бы точно не наелся. Шашлыки здесь, конечно, совсем не те, что были давеча на речной косе, но вполне приятные.

Петрович покивал.

— Дашу жалко, — добавил он. — Остальные все уже взрослые. Кто-то уже ума набрался, кто-то ещё наберётся. А она уже и не девочка, умом-то, а все девочкой считают. Да и личной жизни нет, сам понимаешь.

Николаев вздохнул.

— Я когда с Георгием встретился, — Петрович отхлебнул чая, и довольно зажмурился, что твой кот. — Он с Аввакумом вместе работал здесь. У меня ж ещё губная гармошка была, тоже трофейная. Но так Аввакуму понравилась, что подарил. Нельзя было не подарить. А уж как он на ней выучился играть — любо-дорого слушать!

Аввакум-то здесь с середины того века, — продолжал Петрович. — Наверное, последний среди нас был верующий. Каторжанин, бежал с одного из этапов, и под брёвна попал. Лес сплавляли, брёвна скатывали — его и придавило. Редкостный прохвост! И ничто его не брало, даже ядерная война. Это сейчас пошли зомби и вампиры, раньше всё было привычнее. То саранча, то кровавый дождь. Ну хоть ядерная война прекратилась, и на том спасибо.

Мне тридцать пять было, когда на войну пошёл. Уже семья, дети. Но как заговорённый: никто из ребят наших, кто со мной пошёл, не уцелел. Кто-то инвалидом стал, большинство погибло. Я один — весь в шрамах, но живой и на всё годный. Я, когда под грузовик попал, здоровее многих молодых был. Помню, сильно переживал первое время, особенно после двух первых концов света. Аввакум мне и сказал: если ты это наказанием считаешь, то ты арестант, вечный каторжник, и покоя тебе не будет. Для тебя, говорит, каждый конец света будет этапом. Каторгой, то есть. Я вот, говорит, сам каторжник. Однако здесь всё понял, и не тосковал, как только понял. Я ему и говорю: что этап, это верно. Но другой этап. Жизненного пути. Он посмеялся, помнится, потом и я засмеялся сам, и уже не переживал. А что толку переживать? Человек, если он человек, везде себе место найдёт, и цель найдёт, применение.

— А что стало с Аввакумом?

— Ушёл. Нашёл другую команду, там как раз было одиннадцать, и ушёл. Помню, как с нами прощался — вам, говорит, оставаться, пока единоверцев не сыщете. А мне пора. Это ведь он понял, как можно с другими командами встретиться. Никто такого и представить не мог, а он сумел. И ведь неуч, грамоты не знал, до ста едва умел считать. Здесь уже всему научился. Умище был! — и Петрович покачал головой. — Фёдор потом видел, как это выглядит, когда уходят. И записку принёс, от Аввакума. Не саму записку, фотокопию. Точно он передал, была там пара подробностей, о них никто чужой не мог знать.