Евреи
Шрифт:
В сенях кто-то затопал резко, с шумом. Дон оборвался. В комнату влетел Исерель и, бледный от ужаса, крикнул:
— Ступайте, Нахман, скорее к Шлойме. Кажется, Лея повесилась. Весь двор там!
Слепой вскочил с кровати… Нахман, не простившись, выбежал из комнаты и очутился среди толпы, которая неслась с криком к квартире Шлоймы. В ворота вбегал народ, и мальчики летели впереди. В толпе мелькнули глаза Неси, и Нахман на миг страшно обрадовался.
— Слава Богу, слава Богу, — послышался возле него знакомый голос.
— Это, кажется, Хаим, —
— Не бегите так, — попросил тот, — я задыхаюсь. Ее спасли…
— Я сильно встревожился, — пробормотал Нахман.
Он не имел слов от радости, и шел и смеялся. Хаим начал подробно рассказывать, как хитро Лея устроила виселицу в сарае, украв для нее у Шлоймы длинный шарф, и закончил с восторгом:
— Шлойма — герой. Одно сердце есть в мире — его найдешь у Шлоймы.
Они растолкали толпу и вошли в комнату. Любопытных уже выпроводили, и в ней было просторно. Шлойма сидел, подперев голову руками, и задумчиво смотрел на улицу. На кровати лежала Лея, неузнаваемая, с посиневшим лицом, тяжело дышала, и каждый раз в испуге закрывала лицо руками.
— …Скажи что-нибудь отцу, — говорила знакомая Нахману черноглазая женщина, — скажи, милая…
— Хотела бы не жить, — тихо произнесла Лея.
— …И вот, — продолжила какая-то старуха, не отходившая от Леи, — прилетел ангел и сказал: от Бога я… Девочку твою возьму к Нему. И сказал: и будет она сидеть с Ним рядом и видеть дела Его.
— Так он сказал, — с восторгом прошептала Лея.
— И еще сказал: Ты, мать, подожди на земле. Придет день, и Он пошлет меня за тобою. И мать увидит девочку…
— Я буду ждать, — сказала Лея, закрывая лицо руками. — Теперь она там и видит меня?
— Мужайтесь, Шлойма, — произнес Нахман, повернувшись к старику.
— Я тверд, Нахман. Но сталь портится, железо портится, — отчего сердце не портится и чувствует? Бессильно время над ним…
Он отвернулся. Нахман стоял, как прибитый гвоздями, и молчал. Сидел в печали большой человек, раздавленный правдой жизни.
— Выйдем, Нахман, — шепнул Хаим, — ему лучше быть одному.
Во дворе уже было тихо. Толпа расходилась. У порогов квартир, устроившись на ночь, лежали мужчины, женщины, дети. Было жарко и звездно.
— Я вам, Нахман, вот что хотел рассказать, — говорил Хаим. — Завтра фабрика начинает работать. Денег у ребят не осталось ни копейки, и пришлось сдаться. Они пали духом, — но что до меня, я рад, я должен радоваться. Перестанут голодать. Два месяца мы промучились и разорились…
Они вышли из ворот и остановились. На улице было тихо, как в пустыне. Ни следа людей.
— Пять человек не принято обратно, — вспомнил Хаим, — пришлось уступить. Голод, Нахман, голод…
Он торопливо простился с Нахманом, и его худая фигура быстро исчезла в темноте.
— Какая жизнь, — с ужасом подумал Нахман, с недоумением оглядываясь и как бы спрашивая себя, что ему теперь делать.
— Нахман! — раздался вдруг тихий голос. Он радостно оглянулся. От стены отделился
Исерель и, крадучись, подошел к нему.— Я давно вас жду, — шепнул он, — мне Неси приказала. Не уходите, она скоро выйдет к вам.
— Когда она тебе сказала? — усомнился Нахман.
— Сказала. Мне нельзя долго оставаться здесь, Нахман. Мать два раза выходила звать меня. Может быть, отец меня побьет теперь, но я обещал Неси… Я вас так люблю, Нахман! — вдруг вырвалось у него. — Отчего я вас люблю, Нахман?
Он стоял и дрожал от волнения и порывался к нему руками.
— Дома нехорошо, — прошептал он, — в мастерской нехорошо, — только вас я люблю.
— Иди, иди милый, — с нежностью выговорил Нахман.
Он дружески улыбнулся ему, и мальчик, помедлив, скрылся во дворе.
— Неси, Неси! — послышался неприятный голос Энни.
Нахман стал ходить. Как будто все опоры, которые поддерживали его, рушились, и его охватили страх и уныние.
— Неси, Неси! — доносился ноющий голос старухи.
Он остановился у стены. "Отец побьет ее ночью", — пронеслось у него. Он сжал кулаки, замученный противоречиями, которым не знал разрешения.
Неси, Шлойма, Сима, Хаим и весь двор, усеянный спавшими и наработавшимися людьми, все завертелись перед ним, все как бы вошли в одну огромную мельницу, и оттуда раздавались их страстные крики: почему, почему?
— Я уйду, — говорил себе Нахман, — я не в силах ждать. Отчего она нейдет?
Какая-то парочка приближалась к нему, и густой мужской голос говорил.
— Завтра, Роза я буду…
— Это Абрам, — в волнении подумал Нахман, прижимаясь к стене, чтобы они его не заметили, — он счастлив.
Настроение его вдруг переменилось, как будто радость этой пары осветила и его жизнь.
— Ну, вот и я, — вдруг произнесла Неси, тронув его за плечо. — Я так и знала, что вы не уйдете. Вы бы и до утра не ушли отсюда.
Он рассмеялся от радости и весь еще под влиянием милых чувств, только что вызванных чужим счастьем, бросился к ней, как к родной, и взял ее руки в свои.
— Конечно, конечно, Неси, — произнес он. — Наконец-то вы пришли!
— Пустите мои руки…
Она пристально посмотрела на него, как бы соображая о чем-то, и сейчас же уныло бросила:
— Какой тяжелый вечер сегодня, Нахман, какой тяжелый!..
Она взяла его под руку, и они молча пошли, не прижимаясь друг к другу, будто только сила одиночества свела их на миг, чтобы сейчас же развести в разные стороны.
Ночь росла. И она была унылая кругом, во всех улицах, переулках, где они проходили. Низенькие дома, как упавшие на колени чудовища, повсюду ползли за ними, и не было ни одного светлого луча, который пересек бы их путь.
— Сегодня, — говорила Неси, — отец пригрозил мне. Я вижу, как он не спит и злится и поджидает меня. Он приготовил палку, и она лежит рядом с ним.
— Мать звала вас, Неси, — ответил Нахман испуганным голосом. — И я не знаю, как помочь вам… Вернитесь домой.