Эйфель

— Пусть себе высказываются…

— Эйфель, их жалобы требуют серьезного отношения! — настаивает Локруа.

Небо Парижа кажется министру преддверием рая. Пусть сейчас оно серое и на Марсово поле сыплется мерзкая смесь дождя со снегом, для министра ничего нет слаще. Чистый воздух! Наконец-то!

К нему бросаются журналисты.

— Господин Локруа, каковы ваши впечатления?

— Что вы видели там, внизу, господин министр?

— Вы уверены, что эта башня выдержит близость Сены?

— Расскажите нам о гидравлических кессонах!

Локруа, к которому уже вернулось министерское высокомерие, с удовольствием оглядывает журналистскую братию.

— Это чисто технический вопрос, на который вам сможет ответить только господин Эйфель.

И он оборачивается к инженеру, который выбрался из колодца за ним следом. Эйфель собирается ответить, как вдруг его прерывает молодой репортер:

— А как вы относитесь к жалобам горожан? Например, к той петиции, которую вам направили люди искусства, ведь все они против строительства этой башни!

Лицо Локруа мрачнеет; он оборачивается к инженеру, и тот ясно читает в его глазах упрек: «Ну, что я вам говорил?»

ГЛАВА 26

Бордо, 1860

Толпа замерла от восторга. Этот пешеходный мост — подлинный шедевр! Люди долго следили за его сооружением издали, проходя мимо стройки. Но сегодня, в это жаркое августовское воскресенье, жители Бордо могут наконец не торопясь насладиться его видом, и мост привел их в полное восхищение.

— Господин Пауэлс, это великолепно!

— Ну прямо как кружево!

— Вы настоящий художник!

Пауэлс сияет, переходя от одной группы зрителей к другой и принимая тут и там охапки цветов. Все местное высшее общество при полном параде собралось здесь, на торжественном открытии моста, под тяжелым, грозовым августовским небом.

В ту минуту, когда предприниматель выслушивал очередной комплимент, один из рабочих заметил:

— Вы уж не взыщите, но настоящий-то художник тут господин Эйфель!

И он указал на инженера, который скромно стоял поодаль, иронически наблюдая за этой светской суетой.

— Эйфель? А кто это — Эйфель?

Пауэлс, состроив любезную мину, щелкнул пальцами, приглашая Гюстава подойти ближе.

— Да, конечно! Гюстав Эйфель — мой главный инженер. Молодой человек, очень талантливый, с большим будущим.

Эйфель поклонился и тронул Пауэлса за плечо. Казалось, его снедает глухое беспокойство. Сегодня с самого утра инженера что-то мучило, он и сам не мог определить, что именно. Скорее всего, причина в непрерывных августовских грозах. Он был так угнетен, словно над ним нависла неведомая опасность.

— Бригада прибыла? — спросил Гюстав.

— Да, все здесь.

— Вместе с женами?

— Похоже, что так.

— А мэр?

— Только что приехал, — ответил Пауэлс. — Смотрите: вон он там, у буфета, пьет пиво. Видимо, его мучит жажда.

— Что ж, по такой жаре… вполне его понимаю, — ответил Эйфель, оттянув тугой накрахмаленный воротничок.

Пауэлс обратил внимание на лихорадочное волнение инженера.

— Что-то не так, Гюстав? Вам сегодня полагалось бы выглядеть счастливым. Наконец-то он готов, ваш мост. И я прекрасно понимаю, что все комплименты, которые мне здесь расточают, относятся к вам.

Эйфеля удивила откровенность Пауэлса. Уж не кроется ли за ней что-то иное?

А гости вокруг чокались, поздравляя друг друга; рабочие и буржуа смешались в общей толпе. Да, прекрасная получилась инаугурация! Один только Гюстав выглядел мрачным и настороженным.

Какой-то низкорослый усатый человечек громко хлопнул в ладоши:

— Дамы и господа, пора сфотографироваться! Мне нужно, чтобы вся рабочая бригада выстроилась на берегу, у первой опоры моста!

Началась суматоха: рабочие отдавали свои стаканы женам, сожительницам и подружкам, чтобы собраться у самой Гаронны. Женщины с гордостью смотрели на своих мужчин.

Пауэлс дружески похлопал Эйфеля по спине:

— Присоединяйтесь к ним, Гюстав. Эта фотография обойдет всю Францию…

Однако Эйфель упрямо стоял на месте, тоскливо глядя на ворота строительной площадки, куда больше никто не входил.

— Ну, что с вами? — нетерпеливо спросил Пауэлс. — Вы видите, они ждут только нас!

— Эту фотографию нельзя делать без семьи Бурже!

Пауэлс пытался выглядеть спокойным, но это ему не вполне удалось. Его лицо потемнело, глаза забегали.

— Идемте же, я вас прошу…

Значит, Эйфель прав: что-то пошло не так.

— Почему у вас такой вид? Что-нибудь случилось? Где семейство Бурже?

Пауэлс не знал, куда деваться. Именно этого объяснения он и боялся, но не думал, что оно произойдет здесь, в день открытия моста. Да, Луи Бурже не облегчил ему задачу! Несколько дней назад Пауэлс обедал в парке его огромного имения, под широким навесом, по-семейному. Бурже обходился с Гюставом как со своим будущим зятем, и никто не подозревал, что это чистая комедия, — внешне между мужчинами царило полное согласие. У богатого бордолезца не было сына, и он обращался с Эйфелем по-отечески. Что касается его супруги, то эта дама, которая могла быть такой высокомерной и холодной, сейчас относилась к Гюставу с удвоенной любезностью и расточала ему медовые улыбки. Тем не менее и Пауэлс, и эта супружеская чета прекрасно знали исход дела. Правда, через несколько недель Луи Бурже как будто забыл об их уговоре, так что Пауэлс засомневался: неужто старик передумал? С одной стороны, для Пауэлса это было не так уж страшно: мост почти готов, а остальное — их дело. Кто знает, может, этот богач в конечном счете решил, что молодой Эйфель — хорошая партия для его дочери, которая сияла от счастья, сидя рядом с ним. Увы, нет… Отсутствие семьи Бурже на открытии моста ясно показывало, что ситуация не изменилась. Триумф Гюстава обернулся предательством. И Пауэлсу предстояло нанести первый удар.

Он сжал плечо Гюстава.

— Идемте фотографироваться, Эйфель, умоляю вас.

Но инженер не трогался с места. Он вымолвил только одно слово:

— Адриенна…

Пауэлсу нечем было его утешить; он снял руку с плеча инженера и пристыженно пробормотал:

— Мне очень жаль, Гюстав…

Эйфель поник и, шатаясь, пошел к выходу со стройки.

ГЛАВА 27

Париж, 1887

Еще один изнурительный день! Всю зиму шли дожди, что отнюдь не помогало делу, но люди хотя бы работали под землей. А теперь, с приходом лета, стройка вышла на поверхность и очутилась под жгучим, словно в аравийской пустыне, солнцем. Рабочим приходится то и дело обливаться холодной водой, осушать фляжки, выжимать свои каскетки, буквально пропитанные потом. Когда присутствия Гюстава не требуется на стройке, он работает в маленькой дощатой будке рядом с северо-западной опорой, где скрупулезно выверяет всё подряд — расчеты, размеры и стыковку отдельных деталей. По сложности конструкции эта башня превосходит самые хитроумные механизмы; она хрупка, словно карточный домик, который может разрушить малейшая неточность. Именно это волнует парижан, живущих на берегах Сены. Пока работы шли невидимо для них, люди еще уповали на чудо. Но когда башня начала расти на краю Марсова поля, стало понятно: оно будет существовать, это гигантское сооружение, которое Республика воздвигает против их воли перед их окнами. Прощай, прекрасная панорама — вид на деревья, широкий обзор до самого Трокадеро и Военной школы! Не говоря уже о том, что эта уродина погрузит их дома в тень. Украдет у них солнце.

Каждый день, приезжая на стройку и покидая ее, Эйфель сталкивается с разъяренными горожанами, которые подстерегают его у ворот. За решеткой неизменно торчат один-два протестующих с плакатами в руках, они бурно выражают свой гнев. В зависимости от настроения, хорошего или скверного, Эйфель говорит с ними учтиво или круто, но неизменно выпроваживает вон. Тогда они начинают писать письма протеста, тысячи писем…

— Сегодня не меньше двухсот, — озабоченно констатирует Компаньон, вываливая эти послания из джутового мешка на рабочий стол Эйфеля.