Фабула
Шрифт:
Д: Вы расскажите о своём муже?
М.Л: А что о нём рассказывать?
Д: Ну, кто он был, чем занимался и как вы друг друга встретили, полюбили…
М.Л: Эх, Дима, всё намного прозаичнее того, что ты мог себе нарисовать в голове. Мне даже страшно тебя разочаровывать…
Д: Признаться, я сильно и не очаровывался. Мне просто действительно это интересно.
М.Л: Ты случаем не писатель?
Д: Почему вы спрашиваете?
М.Л: Не знаю… странный ты какой-то… прям не от мира сего. Зачем-то спрашиваешь о моей жизни, и всё тебе так интересно…
Д: Нет, я не писатель… я, конечно, пытался, но в техникуме умеют правильно промывать мозги… да так, что любое отношение к гуманитариям ты начинаешь сам из
М.Л: Как Ромен Роллан!
Д: Не понимаю…
М.Л: Он написал десять томов о жизни одного человека. Ты же что-то подобное грозишься сделать, выйдя из моей квартиры?
Д: Возможно… так Вы расскажите о своём муже?
М.Л: В моей истории, действительно, нет ничего романтичного, но если ты настаиваешь… в общем, я познакомилась с ним, когда вернулась из Парижа. Я не была такой уж знаменитой и востребованной певицей. Пела, в основном, в кабаках русские романсы, которые в советском союзе не очень-то любили. Мечтала петь французские песни на большой сцене, но такого случая мне не представилось, а потому и решила вернуться обратно в Россию. Я хотела отдаться целиком музыке, но ты же, наверняка, слышал, какое было время и подобное считалось тунеядством. Мне не хотелось повторить судьбу Иосифа Бродского, а умение петь у меня тоже было именно от бога! Образования определённого я не имела, но всё-таки устроилась в музкомедию и там проработала несколько лет. За мной с самого приезда ухаживал молодой человек. Он был из рабочей интеллигенции: умён, воспитан, красив. Такой человек вполне был достойной кандидатурой в мужья, и, потому, через несколько лет мы поженились. У нас не было каких-то вспышек страсти, головокружительной романтики, юношеского безумия. Мы просто решили пожениться и всё. Он даже не стал делать мне предложения. Мы просто решили… Пару лет мы еще пожили в Москве, а потом он сказал, что его родители живут здесь, и мы решили уехать в этот город, о чём я немного жалею. Но знаешь, как бы то ни было, он — замечательный человек, мы с ним даже ни разу не ссорились… эмм, прости, был замечательным человеком…
Повисла тишина.
Д: Это история всё же достойна того, чтобы о ней написали книгу…
М.Л: Пусть так…
Снова повисла тишина.
М.Л: Меня немного позабавила фраза, которую ты сказал немногим раньше…
Д: Какая?
М.Л: О том, что тебе нужна возвышенная девушка, и, что обычная, как ты выразился «лапотница», тебе не подходит.
Д: Ну, да…
М.Л: Мне вот немного непонятно. Ты же обычный сельский мальчик, пошедший учиться на механика, потому что все пошли, жил с родителями, хотя уже работал, как ты говоришь… приехал в город, но так ещё ничего хорошего для себя не нашёл и даже согласен быть грузчиком, если предложат. Если разобраться, то тебе ли искать возвышенную особу? Ты сам-то, каким боком связан с этими «не-ла-пот-ни-ка-ми»? Ехал бы обратно, завёл бы себе семью, нарожали бы детишек, построил бы себе дом и копался счастливо в огороде. Зачем же тебе эта возвышенность? У тебя же совсем другие идеалы, которые я больше поддерживаю, чем вон, жить, как я… слушал бы, что я тебе говорю… всё-таки знаю, о чём…
Д: Вы же совсем меня не знаете… я пошёл учиться на автослесаря, потому что я никак не мог определиться в жизни. Мне было абсолютно всё равно, что со мной будет. Я всегда отличался от своих родителей, от своих сверстников. Они говорили о таких бытовых вещах… они все зациклены на мелочах жизни, которые мне даже не интересны. Я всегда стремился к высокому… слушал классическую музыку на своём проигрывателе, потому что больше негде было слушать: Баха, Бетховена, Моцарта, Вивальди и многих других, которых я откопал дома на чердаке, выброшенных туда из-за ненадобности… я пытался писать стихи, но надо мной смеялись и говорили, что я, как девчонка… это говорил мне сам отец. Я пел, научился играть на гитаре пару аккордов и что-то даже сочинял. И сколько книг я прочёл, вы даже представить себе не можете… хотя,
глядя на Вас, сомневаюсь, что не можете. Всегда мечтал о такой богатой библиотеке (показывает на сервант с книгами) но никто не давал мне денег её собрать. И потому приходилось читать только то, что попадалось под руку. Потом мне просто осточертело всё… я устал быть, не как они… я знал, что моя судьба — этот грёбанный колхоз, что никто меня уже ничему новому, тому, что я хочу, не научит. Никто не научит жить так, как живут нормальные, образованные и светские люди, уже слишком поздно, а потому решил делать то, что делают все. И мечта о возвышенной супруге — это единственное что у меня осталось — это вера, что моя семья будет нормальная… что я смогу достойно воспитать своих детей, и, что, может на протяжении жизни, меня самого научат жить правильно… именно так, как написано в хороших книгах.М.Л: Значит, ты много читал?
Д: Да!
М.Л: И Достоевского?
Д: Конечно!
М.Л: А «Идиота»?
Д: Само собой…
М.Л: Тогда я думаю, ты понимаешь, с кем я тебя непроизвольно сравниваю?
Д: С князем Мышкиным, наверняка…
М.Л: Да, именно с ним. Мне почему-то сразу пришло это в голову, как ты только начал лепетать у меня перед дверью…
Д: У меня нередко возникали с собой такие же ассоциации, особенно последнее время, когда я стал чаще придаваться самоанализу. Только бывает немного страшно…
М.Л: Почему же, боишься, что с тобой будут поступать так же и называть идиотом?
Д: Не в этом дело. Просто Достоевский пытался изобразить, как он говорил: «Вполне прекрасного человека». То есть даже не прекрасного, а вполне прекрасного человека. Он у него совсем не прописывался. Достоевский сжёг несколько тетрадей, прежде чем хоть что-то у него начало вырисовываться. Таких людей не бывает, если и есть, то уж точно не среди нас. Я ведь совсем нехороший человек и никак не могу похвастаться тем же, чем герой этого замечательного романа, и, потому страшно опять не дотянуть, опять быть лишь видимой оболочкой, что и происходит, но сделать с этим ничего нельзя. Легче всего быть волком в овечьей шкуре, чем действительно быть таким… если помните, того самого Идиота до конца считали шарлатаном… так что же мешает быть злодеем в шкуре Мышкина? Не хотелось бы прослыть очередной формальностью этого мира, но так, к сожалению, происходит, и я гоню от себя любые сравнения…
М.Л: Ты на себя наговариваешь. Перестань так себя накручивать… мы все не идеальны, но главное ведь — это стремиться…
Д: А вы стремитесь быть не одинокой?
М.Л: Что?
Д: Да-да… вы говорите, что главное — это стремится. Так Вы стремитесь к тому, чтобы быть не одинокой?
М.Л: Но это совсем другое…
Д: Мне так не кажется. Вы живёте одна, разговариваете с мебелью, наверняка даёте им какие-нибудь дурацкие имена. Каждое утро включаете музыку, всегда одну и ту же и не потому, что Вы такой меломан, хотя и прекрасная певица, а чтобы только не чувствовать себя в полном одиночестве, и, чтобы не позволить вашему нутру сказать, как вам плохо без людей… разве не так?
М.Л: (немного обиженно) Я не даю мебели дурацкие имена!
Пауза. Затем вместе прыскают смехом.
Д: Простите меня ради бога! Вы просто очень отличаетесь от других пожилых дам. Вот, например, моя тётушка, она ведь моложе Вас будет, а уже сидит на лавочке возле подъезда, щелкает семечки и обсуждает со своими подругами нынешнюю молодёжь. А Вас там я ни разу и не видел.
М.Л: Мне просто это неинтересно. Лучше уж я буду сидеть дома одна и слушать французские песенки, чем вот это (показывает на окно)
Д: Да, скорей всего, поэтому мне и приятно находится с Вами рядом. Я не ошибся, Вы — замечательный собеседник!
М.Л: И ты, Дима! Жаль, что не заходил ко мне раньше. Просто мне казалось, что нынешние молодые люди уже не умеют так говорить, и мне не сразу захотелось даже тебя впускать.
Д: Ну, вот, видите, к счастью, я развеял Ваше представление о нашем поколении. Просто нас не хотят слышать… все думают, что мы ничего не понимаем в жизни.