Face-to-face

Наталья вспыхнула и растерялась:

— Я… я еще ни разу не была на могиле сестры — не успела. Сережа…

Он хотел пойти на кладбище вместе со мной, но он постоянно так занят, столько работы.

Ответ этот и замешательство, написанное на лице молодой женщины, привели Фирузу в недоумение, но на востоке не принято смущать гостей неприятными вопросами, поэтому она вежливо перевела разговор на другую тему:

— Да, я знаю, что у твоего мужа много работы — он и другие ученые опять изучают тот микроб, что живет в нашей местности. Одно странно — ведь пятнадцать лет назад Сергей установил, что микроб этот неопасен, и нам разрешили продавать молоко и сыр. Теперь же государство само покупает у нас молоко, но на молокозавод его не везут, куда же его отправляют? На рынке нам продавать наш сыр или творог запрещено, даже машины милиция обыскивает. Что случилось, ты не знаешь? Может, кто-нибудь заболел от этого микроба?

Наталья пожала плечами — Знаете, я как-то никогда не интересовалась Сережиной работой.

Раньше он пытался меня увлечь наукой, даже хотел, чтобы я перешла из поликлиники работать в их НИИ. Но я — практик, терапевт, у меня и в институте-то по микробиологии всегда были тройки, потому что я ее терпеть не могу. Даже теперь, когда они с Петром, его старшим братом, обсуждают за столом что-нибудь по работе, я стараюсь не слушать. Но, конечно, если б что-то такое из рук вон выходящее приключилось, я бы знала.

— Какая разница, кто покупает молоко, мама? — возразила Халида. — Ведь государство платит деньги, совхоз не страдает.

— Ты забыла, наверное, дочка, что люди любят держать деньги в руках. Когда они продавали творог или сыр на рынке, каждый имел дополнительную выручку. Теперь же государство творог и сыр не принимает, а если кто-то захочет сдать излишки молока, то их примут, но деньги переведут безналичными на счет совхоза и потом выплатят в виде добавки к зарплате. Но заплатят только месяца через два и намного меньше, чем человек получил бы на рынке, поэтому многие недовольны, а есть даже и такие, что клевещут на твоего отца — говорят, что это он задерживает выплаты и берет деньги себе.

— Кто смеет так говорить, мама? — вспыхнув, воскликнула Халида.

— Есть такие подлые люди.

— Ладно, пусть они не помнят, что ради своего народа он готов был отдать жизнь, пусть забыли, что из-за них он отказался от цивилизованного мира, но ведь нельзя не видеть, сколько он работает и старается для людей! Даже на моей памяти как все изменилось — новые дома, школы, заасфальтированы дороги. Помню, когда я была маленькая, мы жили в оторванном от мира ауле, а ведь в сорок четвертом здесь были лишь земля и небо!

— А кино было? — заинтересовалась Диана. — В том клубе, куда мы вчера ходили?

Халида, немного успокоившись, слабо улыбнулась наивному вопросу дочери.

— Нет, маленькая, тогда здесь ничего не было — ни кино, ни клубов, ни магазинов.

— А куда же ходили за хлебом? — удивилась Лиза.

Тимур снисходительно объяснил сестренкам:

— Глупые вы обе — раньше тут вообще не было людей, и жили одни саблезубые тигры и олени. Они у нас дома в энциклопедии есть. А дома и кинотеатры построил наш дедушка.

Фируза, усмехнувшись, провела рукой по кудрявой голове внука.

— Ты прав, мой маленький джигит! — с гордостью сказала она. — Твой дедушка — необыкновенный человек, отважный и мудрый. Когда мы пришли, место, где сейчас стоят совхозные дома, было пустынным и каменистым, но если идти на восток, то начинались плодородные луга, а дальше лежал густой лес.

Старики предлагали строить дома ближе к лесу, где были горячие источники, и вырубить часть деревьев, чтобы дикие звери не подходили близко к нашему жилью. Но Рустэм был против, он сказал:

«Луга нужны будут нам под пастбища, и сохраним лес для наших потомков».

Люди послушали его, и мы стали строить дома здесь, хотя это было и нелегко — чтобы вырыть колодец и добраться до воды, приходилось порохом взрывать грунт. Возле каждого дома камнями отгораживали участок, а потом с другого конца плато парни таскали землю и укладывали внутри такой ограды — Рустэм хотел, чтобы у каждой семьи был свой огород. И он не позволил парням охотиться на оленей и тигров, которые водились в лесу, хотя у них были винтовки. Наши мужчины тайком пробрались в Тлярата и Бежту, пригнали уцелевший скот гинухцев, принесли семян для посева.

Первая зима была нелегкой, но с голоду никто не умер, а на следующий год мы уже ни в чем не нуждались. Конечно, кроме еды нам нужна была одежда и многое другое, но все это можно было достать в Бежте, Рутуле или Тлярата — в обмен на сыр, который делали наши женщины.

Через двадцать лет, когда, благодаря Сергею, нам разрешили продавать сыр на рынке и сдавать молоко, нас назвали совхозом. Сюда провели электричество, Рустэм договорился со строителями, и те построили для нас новые дома, провели водопровод и проложили улицы не хуже, чем в городе. Экскаваторы засыпали скалы землей, и там, где раньше росли лишь мох и лишайник, теперь цветут сады. Вот, как мы стали жить благодаря твоему дедушке Рустэму!

И что же? Семь месяцев назад, когда нам вдруг запретили продавать свои продукты на рынке, злые люди вдруг начали говорить, что это дело рук Рустэма — он продает государству излишки наших продуктов и платит нам копейки, а остальное кладет себе в карман. И что будто бы на эти деньги он построил дом для своей дочери.

— Это ужасно, мама! — в ужасе воскликнула Халида. — Но ведь дом был построен три года назад, когда никому еще не запрещали возить на рынок сыр и творог.

— Правильно, — кивнула ее мать и, повернувшись к Наталье, объяснила: — Когда начали застраивать новую улицу, Рустэм предложил отдать все новые дома нашим студентам — будущим инженерам, механизаторам и агрономам, которые в то время учились в институтах. При условии, конечно, что они не останутся в городе, а вернутся в совхоз. Это всем так понравилось, что многие семьи, отправившие своих детей учиться, захотели сами принять участие в строительстве. Рустэм тогда тоже решил построить дом для Халиды, и никто не возражал, но сейчас у людей словно разум помутился — они забыли как, когда и что было, им бы лишь найти виновного в своих бедах.

— Дядя Петя сказал, что у нас в стране нельзя жить в двух местах, — неожиданно заметила с интересом слушавшая этот разговор Таня, — а ведь у тети Халиды есть квартира в Москве, разве она имеет право иметь дом еще и здесь?

Фируза, сердито взглянув на нее, отрезала:

— Рустэм Гаджиев столько сделал для своего народа, что его любимая дочь, свет очей его, на все имеет право! После того, как дома были построены, молодежь, получив дипломы, начала возвращаться домой, и теперь у нас нет недостатка в специалистах. Еще недавно люди хвалили мудрость Рустэма, потому что все вышло так, как он сказал, а теперь есть такие, что смеют говорить, будто он использовал деньги, которые принадлежат совхозу!

— А какие же деньги он использовал? — спокойно спросила Таня.

Ей действительно хотелось это знать, но лицо и тон ее были столь безмятежны, что в словах этих Фирузе неожиданно почудились насмешка и намек. Забыв, что говорит с ребенком, она гневно наставила на девочку указательный палец и закричала ей:

— Рустэм Гаджиев никогда в жизни не прикасался к чужим деньгам, ясно тебе?! Когда сюда провели электричество, построили новый большой мост и хорошие дороги, к нам стало приезжать много важных людей. Некоторые из них очень хотели поохотиться в нашем лесу, но Рустэм достал бумагу, что лес наш — заповедная зона. И никому не разрешалось приходить сюда с ружьем, хотя Рустэму всякое предлагали — и взятку пробовали дать, и чего только не сулили! Он не пустил сюда даже сына члена Политбюро! Сам секретарь ЦК товарищ Джавадов из Махачкалы приехал, собрал всех членов правления и попробовал кричать на моего мужа: