Фактор Z

Ещё удар. Чем она колотит? Встала, разбежалась и головой в стенку? Так она череп себе размозжит. «Оно и к лучшему». Удар. Удар. Котька закусил губу, как папа, пытаясь не зареветь опять. Отец взревел:

— Да заводись ты, сволочь!! — вскочил опять в кабину. Газель зафырчала и неожиданно поехала. Котька еле успел вскарабкаться. Отец выжал сумасшедшую скорость, нервы его были на пределе, хотелось быстрее закончить это всё. Газель виляла как сумасшедшая, потому что удары не прекращались. Постепенно они стали более целенаправленными, переместились ближе к кабине, туда, где пряталось что-то живое.

— Щас повернём, и уже недалеко до Люблинского… Потерпи, бабуся, потерпи, бабуся… — бормотал отец, и слёзы текли по его лицу.

— Баб, а пирожки были с картошкой или с капустой? Я не посмотрел! — неожиданно крикнул Котька.

Он ждал очередного удара, но его не последовало.

— Вкусные, наверное, были пирожки, — заикаясь, торопливо заговорил Котька. На повышенных тонах, голос звучал почти визгливо, чтобы в кузове было слышно. — Я очень любил, когда ты делала пирожки со щавелем. Сладкие. Жалко, щавель не круглый год есть… Мы обязательно посадим щавель. Я сам научусь делать пирожки. Мама не любит стряпать…

— Говори, говори, — взмолился отец, когда у Котьки перехватило дыхание.

— Я говорю! Говорю! Бабуля, мы тебя очень любим! — Котька зажмурился, заставил себя продолжить. — И раньше любили, и сейчас любим! Мы тебя увозим не потому, что не любим тебя! Мы как раз очень любим! Мы хотим, чтобы ты не мучилась! Это всё вирус! Это не ты хочешь нас съесть! — он громко высморкался и завыл, держа платок у лица. Все мысли, все слова вылетели из головы. Удары возобновились. Кажется, теперь они были ещё злее.

— Па-а-па-а-а!! — провыл Котька. — Я не могу-у-у! Давай её выпустим!!

— Как мы её выпустим, на хер!! — заорал отец.

— Откроем кузов и по газам!! Вильнём пару раз, она вытряхнется!!

— Да ни хера!!!

— Я не могу-у-у та-а-ак! Я не могу-у-у та-а-ак!!

— Не ори! Задолбал!! — отец сжал руль до белых костяшек. Котька притих и только стонал в платок. Некоторое время отец вёл машину молча, потом зашипел, ударил по тормозам:

— Да провались ты! — распахнул дверцу и исчез. «Снимает блокировку с дверей», — понял Котька. Отец, запыхавшись, вернулся в кабину, он, видно, очень боялся, что бабушка выскочит и погонится за ним.

— Держись теперь, сам всё придумал! — и заложил крутой вираж, выскочил на пустую встречку, потом едва не съехал на обочину, крутнул ещё, ещё… Шорох по стенкам кузова, что-то брякнулось об дорогу.

— Выпала!! — завопил Котька, увидев в зеркало заднего вида фигуру бабушки. Она поднималась, вставала на подгибающиеся ноги.

— Всё… всё… пусть другая какая-нибудь сволочь стреляет! Пусть другая! Пусть только попробуют сказать, что я не мужик! — отец развернул газель, она промчалась мимо бабушки и устремилась по тракту обратно в посёлок.

Котька не отрываясь смотрел назад. Бабушка в сбившейся набок косынке стояла неподвижно и растерянно. Если бы не обрывки верёвки на руках и ногах, если бы не размозжённые костяшки…

— Это должно быть просто! Надо к этому проще… Необходимость! Как курицу убивают! Надо! — бормотал отец. — В следующий раз я сразу голову отпилю…

Котька наконец повернулся к нему, губа жалко задрожала:

— Не надо следующих…

— И ты меня послушай! Сразу голову отпиливай! Я старший в семье, я, может, первый умру, и? Сорок лет, инфаркт! Ты мужчина в семье! Один останешься! Голову отпиливай, понял?!

— Папа, а если ты… — Котька опять вспомнил школьные страшилки. — Бывает, челюсти живут после того, как голову отпилят… вот я отпилю, а ко мне твои зубы ночью приползут…

— Какие, вставные, что ли?

Они уставились друг на друга, а потом начали дико, неостановимо хохотать. И хохотали, икая и всхлипывая, всю обратную дорогу, до самых ворот.

Дина Ка СТАРИКИ ТУТ НЕ ЖИВУТ

Все мое детство было омрачено смертями, они мелькали, как флаги на майских праздниках. Их было так много, что я перестал огорчаться после пятой или шестой. Кажется, это была смерть тети Эллы. Помню, мне совсем не было грустно от сборища людей в черном. Я заметил, что многие смеялись и обсуждали свои новости. И это не потому, что тетя Элла была плохим человеком или не была никому дорога, нет. Здесь было что оплакать, например, её молодость или душевную доброту.

Кладбище протянулось на многие километры и не было неприятным и чужим. Оно было нашей детской площадкой для игр, нашей библиотекой, состоявшей из каменных книг, по которым мы учились читать, считать, вычисляя годы жизни по датам рождения и смерти, и понимать символику различных религий.

За неделю до моего шестнадцатилетия пришел доктор Петров и сообщил родителям:

— У вашего Юры вирус смерти. Ему осталась неделя.

Отец вздохнул и спросил доктора:

— Может, стоит перепроверить анализы?

Доктор заявил, что и так дел хватает, а тут факт очевидный.

— Это вирус смерти, — добавил доктор, пожав плечами.

Вирус, появившийся в конце двадцатого века, не приносил ни боли, ни каких бы то ни было неудобств, от него просто умирали. А врачи могли сделать только одно: найти вирус и сказать, сколько человек еще проживет.

Мама заперлась в спальне и не выходила до вечера. А когда вышла, вся опухшая и красная от слез, сказала:

— Так не должно быть.

— А разве так было не всегда? — удивился я.

Отец улыбнулся.

— В нашем детстве, — сказал он, — в магазинах, у касс были очереди, а на дорогах автомобильные пробки. И за все свое детство я был только однажды на похоронах, когда умерла моя бабушка в девяностолетнем возрасте, — он вздохнул. Отец часто вздыхал, словно жить ему было ужасно тяжело.

— Скучно же вы жили, — хмыкнул я. — На той неделе отец Нины устроил шикарный праздник, у них умерла собака. Позвали меня и дядю Мишу, дворника.

— Дворника? — переспросил отец.

— Ну да, человека, который подметает улицы.

— Но отец Нины мэр нашего поселка, — отец говорил так, словно хотел поймать меня на лжи.

— Своих друзей он уже похоронил, — ответил я.

— Так не должно быть, — повторил как эхо отец.

— Смерть это хорошо, — попытался утешить я старика, — смерть сплочает. Так говорит наш священник.

— Через неделю, — выдохнула мама и села в кресло, — уже через неделю.

Мы молчали. Я смотрел в окно, думая, как расскажу новость Нине и что она на это скажет? Почему-то ужасно важно было знать, какие слова она произнесет.