Фактотум

Я снял ботинки и лег на кровать. Джан подняла ногу.

— Тебе все еще нравятся мои ноги?

— Черт, не то слово. Джан, ты еше будешь сегодня работать?

— Я почти все закончила. Остался только номер мистера Кларка. А мистеру Кларку плевать, убрано у него или нет. Он всегда оставляет мне чаевые.

— Вот как?

— Я не делаю ничего такого. Он просто оставляет мне чаевые.

— Джан…

— Да?

— Понимаешь, какое дело. Я потратил последние деньги на билет на автобус. И мне надо где-то остановиться, пока я не найду работу.

— Можешь жить у меня. Вообше-то так не положено, но я тебя спрячу.

— Правда?

— Конечно.

— Я люблю тебя, крошка.

— Сукин сын, — отозвалась она.

А потом мы занялись самым интересным. Это было хорошо. Очень-очень хорошо.

Когда все закончилось, Джан встала с постели и открыла бутылку вина. Я открыл последнюю пачку сигарет. Мы валялись в постели, пили вино и курили.

— Ты весь здесь, на все сто процентов, — сказала Джан.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я еше не встречала таких мужчин. Таких, как ты.

— Правда?

— Все остальные мужчины… они с тобой только на десять процентов или на двадцать пять, а ты присутствуюешь полностью и целиком, весь без остатка. И это совсем не похоже на то, как бывает с другими.

— Я в этом не разбираюсь.

— Ты ловец. Ловец женщин. Ты знаешь, чем их зацепить.

Мне было приятно такое услышать. Мы докурили и опять занялись любовью. Потом Джан отправила меня в магазин за вином. Я сходил и вернулся. Ничего другого мне не оставалось.

Глава 60

Я устроился на работу буквально на следующий день. В компанию по производству креплений для флуоресцентных осветительных приборов. Производственный цех располагался в складском ангаре на северном конце Аламеда-стрит. Я работал в отделе формирования заказов. Это было несложно: я брал из проволочной корзины бланки заказов, заполнял их, укладывал крепежное оборудование в картонные коробки, прилеплял к каждой коробке ярлык, ставил номер и складировал коробки на погрузочную платформу. Я взвешивал готовые коробки, выписывал квитанции и обзванивал компании по грузовым автоперевозкам, чтобы они присылали машину забрать заказ.

В первый день на работе, уже ближе к концу смены, у меня за спиной раздался оглушительный грохот. Где-то рядом со сборочным конвейером. Старые деревянные стеллажи, на которых лежали готовые детали, сорвались со стены и обрушились на цементный пол. Повсюду валялись куски погнутого металла и осколки стекла. Ребята, которые работали на конвейере, отбежали к дальней стене. Стеллажи обрушились не все сразу. Они падали секциями, друг за другом. Грохот стоял просто убийственный. А потом стало тихо. Наш самый главный начальник, Мэнни Фельдман, выскочил из своего кабинета.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Ему никто не ответил.

— Значит, так. Вырубайте конвейер. Быстро берем молотки и гвозди и прикрепляем, нах, полки на место. Все вместе и дружно.

Мистер Фельдман вернулся к себе в кабинет. Мне ничего не оставалось, как взять молоток и идти помогать остальным. Плотники из нас были вообще никакие. На починку стеллажей у нас ушел весь остаток рабочего дня и еще половина утра на следующий день. Когда мы кончили, мистер Фельдман вышел из кабинета.

— Ну что, закончили? Хорошо. А теперь послушайте меня. Девятьсот тридцать девятые кладем на верхнюю полку. Восемьсот двадцатые — на вторую сверху. А стекло и решетки — на нижние полки. Понятно? Я спросил:

всем все ясно?

Ему никто не ответил. Девятьсот тридцать девятые — это такие тяжеленные дуры, самые тяжелые из креплений, а он хотел, чтобы мы их клали на верхнюю полку. Но он — хозяин, а мы — дураки. И мы сделали как он сказал. Сложили самые тяжелые детали на верхних полках, а самые легкие — на нижних. После чего все вернулись к работе. Стеллажи продержались весь день и всю ночь. А утром на следующий день они начали проседать. С подозрительным треском. Парни, работавшие на конвейере, начали потихонечку отодвигаться. Даже не пряча усмешек. Минут за десять до утреннего перерыва на кофе вся конструкция обрушилась снова. Мистер Фельдман выскочил из своего кабинета.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Глава 61

Фельдман пытался одновременно и обанкротиться, и срубить деньги со страховой компании. На следующий день в цех пришел представитель Банка Америки, солидный дяденька благородной наружности. Он сказал, чтобы мы больше не сооружали никаких стеллажей.

— Просто кладите все эти хреновины на пол, — именно так он и выразился. Его звали Дженнингз. Кертис Дженнингз. Фельдман задолжал Банку Америки кучу денег, и банку хотелось получить свои деньги обратно, до того, как все предприятие вылетит в трубу. Дженнингз взял на себя руководство компанией. Он ходил по цехам — наблюдал. Он просмотрел всю бухгалтерскую отчетность. Проверил замки на дверях и окнах. Убедился в надежности ограждения вокруг стоянки. Он подошел ко мне и сказал:

— Я бы вам не советовал иметь дело с «Автотранспортными грузовыми перевозками Сиберлинга». У них установлены неоднократные факты хищения при перевозках вашихтоваров по Аризоне и Нью-Мексико. Есть какие-то особые причины, почему вы пользуетесь услугами именно этой конторы?

— Нет, никаких причин нет.

Агент Сиберлинга выплачивал мне десять центов за каждые пятьсот фунтов нашего груза, транспортируемого их компанией.

В течение трех дней Дженнингз уволил одного дядьку из администрации и заменил троих парней на конвейере тремя молоденькими мексиканскими девчонками, которые согласились работать за половину обычной зарплаты. Он уволил вахтера и взвалил на меня дополнительные обязанности. Теперь я не только комплектовал и упаковывал заказы, но еще должен был развозить их по городу на грузовике, принадлежащем компании.

Я получил свою первую зарплату, снял квартиру и съехал от Джан. А по прошествии нескольких дней я вернулся домой с работы и обнаружил, что она переехала жить ко мне. Я ей сказал: «Что за хрень. Моя земля — это твоя земля». А еще через пару дней мы с ней разругались по полной программе. Такого у нас еще не было. Она ушла, а я ударился в запой. Пил три дня и три ночи — не просыхая. А когда протрезвел, сразу понял, что у меня уже нет никакой работы. Я даже не стал заходить в контору. Все было ясно и так. Я решил сделать уборку в квартире. Пропылесосил полы, отмыл подоконники, выдраил раковину и ванну, натер воском полы на кухне, вытравил всех тараканов и пауков, выкинул окурки и вымыл пепельницы, помыл посуду, отскреб кухонную раковину, повесил в ванной чистые полотенца и новый рулон туалетной бумаги. Меня самого это насторожило. То ли я потихоньку вдарялся в голубизну, то ли просто повредился мозгами.

Когда Джан наконец-то вернулась домой — неделю спустя, — она обвинила меня, что я водил к себе женщин. Потому что все было чисто и убрано. Джан страшно злилась и вела себя агрессивно, но лишь для того, чтобы скрыть свою собственную вину. Я сам не знал, почему я с ней не расстаюсь. Она была маниакально неверной: изменяла мне с каждым, кто подкатывал к ней в баре, — и чем он был гаже, гнуснее и кошмарнее, тем сильнее она возбуждалась. И оправдывала себя тем, что мы с ней постоянно ругаемся и у нас все плохо. Я постоянно себя уговаривал, что не все женщины — бляди, а только моя.