Фантариум

Выйдя на улицу, старуха остановилась. Приложив к высохшим губам два пальца, пронзительно свистнула. Свист был тревожный и призывный. В подворотнях, подъездах и квартирах вздрогнули звериные морды, затявкали, замяукали, заскулили, рванулись к дверям. Сонные хозяева, чертыхаясь по поводу неожиданной надобности своих подопечных, послушно отпирали замки. Никто ничего не подозревал.

Улицы быстро заполнялись четвероногими. Со всех концов города бежали они на разбойничий свист Веронихи, и вскоре вся набережная кишела ими. Огромные и карманные, пушистые и облезлые, всех мастей и расцветок, бездомные и прирученные, собаки и кошки спешили на этот зов.

Она окинула свое полчище суровым взглядом, свистнула еще раз, и над ее головой закружила голубиная туча. Взмахнув широкими полами плаща, Верониха двинулась вперед. Процессия последовала за ней.

Они шли степенно, с горделивым вызовом, чуть подрагивая от промозглого ветра, и глаза их наполнялись отвагой, Высоко над их головами, за неоновым туманом, проглядывали редкие звезды, смутно намекая о том, что где-то можно валяться в траве, нюхать цветочки и никто не швырнет в тебя камнем за то, что ты неосторожно поднял лапу в неположенном месте.

Редкие прохожие шарахались к стенам домов, протирая глаза: не ночной ли это бред - старуха в развевающемся плаще, пестрая вереница кошек, собак и стая птиц над ними?

Проснулся город, как обычно, до солнечных лучей. Зашаркали метлами дворники, заурчали автомобили, заскрипел на поворотах трамвай. Первый постовой, чеканя шаг, тревожно оглядывался по сторонам.

– Не замечаете? Что-то случилось, - сказал он, останавливая чьи-то "Жигули". Водитель неопределенно пожал плечами и, рыкнув мотором, покатил дальше. Видимо, тревога не проникала сквозь толстые стекла и стальную обшивку машины.

Но уже через пару часов, когда солнце принялось умывать морозные окна, стало очевидным: что-то сегодня и впрямь неладно. Вроде бы все было по-прежнему: так же деловито растекались по улицам машины, спешили на работу пешеходы, нахаживали на терренкуре километраж зимние курортники, однако чего-то ощутимо не хватало. Город казался сиротливо пустым.

Во дворах, как всегда, играли дети, ожидая первого снега и еще чего-то. Но это "что-то" не сбывалось, и глаза их грустнели.

А через месяц у одной маленькой девочки нашли в коробке с игрушками двух большеголовых щенков. Сначала их приняли за механических зверят, но прикоснулись к шерстке и ощутили живое тепло. Щенки жалобно скулили, доверчиво облизывая ладони всех, кто трогал их. А желающих погладить собачат оказалось неожиданно много. И малышей поместили бы в зоопарк, если бы в одну из ночей, когда в море уныло вздыхал бакен, а улицы плавали в легком южном снегопаде, не вернулась Верониха и не возвратила городу его четвероногих.

С тех пор Верониха живет в Фантариуме и уже не помышляет уходить отсюда. На рассвете, как и в былые времена, она выходит с метлой на улицу, гривастая, костлявая, и кажется иным прохожим ведьмой на помеле. Но дети не боятся ее, а особенно любит Верониху годовалый сын Люды Милютиной.

Сын Фантариума

Все знали, что Милютина склонна к авантюрам. Однажды ее выдавали замуж: платье из розового шелка пошили, туфли модельные достали и уже обговаривали, кто поедет на свадьбу в кубанскую столицу, откуда она родом, когда Милютина вдруг спокойно сообщила, что торжество отменяется: жених разбился на мотоцикле.

Все, разумеется, заахали, заохали, стали утешать невесту, а она, с трудом выдавив слезы, на другой же день вырядилась в розовое платье, новые туфли и ускакала на "Иоланту" гастрольного театра. Тут все сразу поняли, что жениха никакого нет и не было, что просто захотелось Милютиной походить в невестах, обратить на себя внимание.

Посудачив, девушки тактично замяли это дело, больше не напоминая о нем. Но когда появился Юрка, поначалу его приняли за новый фокус Милютиной. Однако стоило раз увидеть, как она возится с малышом, с какой ревностью следит за каждым, кто берет его на руки, как отпадало всякое сомнение в том, что ей подоспело быть матерью, что это уже всерьез.

Появился Юрка так неожиданно, точно девчата выдышали его в своих жарких безмужних снах или будто его и впрямь принес аист. По молчаливому уговору тайна рождения малыша никогда не обсуждалась, а любопытствующим со стороны закрывали рты, отрицая разные каверзные домыслы. Правда, нет-нет - да и пошутит кто-нибудь насчет Юркиного звездного происхождения, а после собственной шутки уже иными глазами смотрит на Люду Милютину, и ее полненькая стать, и ямочки на щеках кажутся необыкновенно привлекательными, достойными внимания не только земных, но и космических братьев по разуму.

Горластый, большеротый, с пушистыми глазами, малыш сразу понравился Фантариуму. С первым его вскриком вздрогнули девчата, прислушиваясь и настраивая свое будущее на этот голос.

Первый этаж праздновал победу над затяжной девичьей судьбой и, преисполненный ею, хлопотал по устройству Юркиного жилья: доставал деревянную кроватку, бегал за коляской, сосками.

Верхний поначалу с юной настороженностью смотрел на эту беготню, а потом и сам подключился к ней, накупил мальчишке погремушек, игрушечных зайцев и белок, а ползунков и пеленок столько набрал, что, когда их развешивали сушить, казалось, в доме живет дюжина Юрок.

Вскоре Фантариум превратился в единую многоглазую няньку. Малыша перебрасывали с этажа на этаж, забавлялись с ним, как с живой куклой, исподволь утоляя свое непроявленное материнство. Вдоволь наигравшись с ним, составили график по уходу за мальчиком, куда вписали и бабу Верониху, которой, однако, запретили носить ребенка в подвал, и бабка послушно нянчила малыша в комнате Милютиной, щедро осыпая его своей нерастраченной, уже усыхающей лаской и впервые пропетыми колыбельными песнями. Милютина вполне могла не отсиживаться дома, тем более что работала в Доме малютки, куда прихватывала малыша, если некому было возиться с ним. Но такое случалось редко - каждый ухитрялся уделить Юрке часть свободного времени, и когда ему подоспел ясельный возраст, все в один голос решили, что дитя домашнее и надо бы подержать его дома до детсада.

Кое-кто признавал Юрку Милютина плодом летних танцев. И это было правдой, но не истинной, а поверхностной, обманчивой, потому что родился он вовсе не от танцевального романа. В то же время, не будь по соседству танцплощадки, возможно, Милютина и не стала бы матерью. Она решилась на это после того, как надоело без толку переступать с ноги на ногу в ожидании, когда какой-нибудь скучающий курортник с видом благодетеля пригласит потоптаться на пятачке. Как правило, Милютину не приглашали, не было в ней броской яркости, как, скажем, в Клавке Шапкиной, и она, в общем-то вполне нормальная девчонка, начала думать о себе худо, а как стали года подкатывать к тридцати, и вовсе потеряла надежду на замужество. Но с появлением Юрки почувствовала себя человеком и теперь уже со снисходительной, всепонимающей и прощающей улыбкой смотрела вслед расфуфыренным девчатам, бегущим на танцы.

Вероятно, оттого, что с Юркой много возились, заговорил он рано, в девять месяцев, и первым его словом было - "мы".

– Мы!
– восторженно орал он, лупя погремушкой по голове очередную няньку.

– Мы, конечно, мы, - подтверждала та.
– Потому как у тебя аж пятнадцать мам. Но самая главная - Люда Милютина. И ты тоже Милютин. Запомни Милютин.

В десять месяцев Юрка уже топал и летел вниз по ступенькам в подвал Веронихи, ухватившись за хвост сиамского кота.

Одно плохо - рос Юрка без отца. И даже Зойка Рожкина, вечно бегающая в джинсах и мужской рубахе, плотно облегающей ее мощную грудь, не могла заменить его. Болтали, будто у Милютиной не было грудного молока, и, чтобы не бегать на молочную кухню в другой конец города, Зойка прикладывала Юрку к своим тяжелым, необъятным грудям, которые всем на удивление - ведь Зойка не рожала!
– фонтанировали...