Фантастика 1981
Шрифт:
Обо всем этом я и поведал после возвращения домой соседу-студенту, который, как оказалось, проходил практику в молодежной газете. “Знаешь, - сказал он тогда, - у нас четвертая полоса - скучища неописуемая. Ты не против, если я попробую что-нибудь состряпать и покажу завтра главному? Вдруг пойдет?” Возражать особых причин не было, и спустя несколько дней в газете появилась заметка под броским заголовком “Тайна Памира”. Ее-то и держал в руках человек, который неожиданно пожаловал ко мне поздним июльским вечером.
Я провел гостя к себе. Незнакомец задержался на пороге комнаты, с цепким любопытством оценивая холостяцкий беспорядок: стол, заваленный рукописями, недопитую бутылку молока на полу возле кресла, забитые книгами шкафы и пожелтевший офорт Гойи над кушеткой. Наконец гость устало опустился на стул, достал из кармана непонятный металлический предмет и протянул его мне. Я машинально взял бронзовую плошку - не то светильник, не то пепельницу -
Светильник - ибо назвать пепельницей древнюю позеленевшую реликвию было невозможно - напоминал скорее кусок, отколотый от пузатого бронзового кувшина. На дне, точно выдавленные ногтем по мягкому воску, извивались треугольные вмятины. Пальцы у меня задрожали. Чтобы унять волнение, я щелкнул по краю чаши. Металл звякнул глухо, без звона.
– Откуда это?
– с трудом выдавил я два слова.
В глазах Керна заиграли веселые блестки, и он хитро прищурился:
– А если скажу: из могильника - не слишком будет зловеще?
О возрасте гостя судить было трудно: лет пятьдесят или чуть больше. Волосы поседевшие, редкие. Пушистые волосинки упрямо торчали над высоким лбом и блестящими залысинами, казалось, они вросли, а не выросли. Лицо худощавое и точно обветренное. Крепкое приземистое тело и большие руки, обтянутые клетчатой фланелевой рубашкой, свидетельствовали о незаурядной силе.
– Представьте раннюю весну сорок пятого года, - продолжал Керн.
– Тяжелые кровопролитные бои за Восточную Пруссию. После внезапной атаки по вздутому льду лесной речушки советская часть прорвала оборону немцев. Противник беспорядочно отступал в направлении Кенигсберга. Однако наступление приостановилось: мост немцы успели взорвать, а пухлый, истолченный снарядами лед не выдерживал тяжести человека. Чтобы.переправить технику и артиллерию, приходилось спешно восстанавливать поврежденный мост. Пока саперы устанавливали в бурых полыньях опоры, остальные солдаты валили в лесу сосны и стаскивал на берег по обе стороны реки бревна для починки моста. Там-то, в лесу, за лысым пригорком, и натолкнулся кто-то на полуразрушенную часовню. Мост чинили до утра. Спали где придется. У костров грязь от растаявшего снега, а по лесу носился студеный порывистый ветер. Посреди ночи сменялись посты. Под бугром, где притаилась часовня, притопывали обледенелыми валенками солдаты-дозорные. Начальник караула поднялся к часовне посмотреть, не видно ли сверху костров. Сплошная тьма - руины и то едва различались во мгле. Вдруг между камнями мелькнул желтый огонек и сейчас же исчез. Советский офицер выхватил пистолет и замер возле узкой расщелины, прислонясь к шершавой стене. Черный пролом дышал ледяным сквозняком. Начальник караула подождал несколько минут, напряженно вглядываясь во мрак, - наверное, почудилось. Но не успел он решить, стоит или нет спускаться к часовому за фонарем, как внезапно прямо перед ним вспыхнул огонек. Внутри часовни, у самого входа, к земле склонилась фигура человека в немецкой форме. Одной рукой немец держал зажигалку, другой что-то искал в куче щебня. Советский офицер вскинул пистолет и внятно произнес: “Руки вверх!” Немец вздрогнул, медленно встал и так же медленно, точно нехотя поднял руки над головой…
На этой фразе Керн прервал рассказ. Он встал с дивана, походил взад-вперед вдоль стеллажей, просматривая названия книг, иногда бережно прикасаясь кончиками пальцев к переплетам. Наконец, освоясь вроде бы с библиотекой, он вернулся ко мне и, глядя прямо в глаза, сказал:
– Дело в том, что этим немцем был я. Мой родной город - Кенигсберг, нынешний Калининград. Там я родился и прожил до конца войны. Да, время моей юности совпало не с лучшими временами германской истории. К счастью, в нашей семье никогда не изменяли великому наследию немецкой и мировой культуры. Мой отец, известный ориенталист, с детства привил мне любовь к истории и восточным языкам. Когда Советская Армия вступила на территорию Восточной Пруссии, всех поголовно отправили на фронт. Я попал в отряд особого назначения - один из тех, в чью задачу входило уничтожать военные и промышленные объекты по мере отступления немецких войск. В ту памятную мартовскую ночь, когда русские перешли в наступление, я оказался вблизи подземного склада, который не успели взорвать. Неподалеку от излучины реки, где еще утром проходила линия фронта, на пригорке в глубине леса сиротливо выделялась полуразрушенная часовня. Она-то и служила ориентиром секретного бункера. За часовней давно не присматривали. Крыша прохудилась. Сквозь выбитые двери виднелось надгробие, на нем еле проступала латинская надпись. Никто толком не знал, кто и когда здесь похоронен. Спасаясь от обстрела, я пробрался к разрушенной постройке. Один угол был полностью снесен снарядом, в двух уцелевших стенах зияла пробоина. Потолок провис и держался каким-то чудом. На месте развороченного осколком
надгробия возвышалась бесформенная куча камней, щебня и прелых щепок, где я нечаянно заметил книгу - старую-престарую книгу в истлевшем кожаном переплете, тронутом плесенью и сыростью.Времени на размышление не оставалось. В лесу уже показались советские солдаты. Почти машинально я схватил книгу под мышку, скакнул через пролом в стене и, утопая в рыхлом снегу, побежал вниз, к зарослям мелкого сосняка. Не без труда удалось проникнуть в законсервированный подземный бункер, где под многометровым слоем земли и бетона хранились оружие, боеприпасы и продовольствие, которых на многие недели хватило бы не одному десятку людей. Я намеревался пробыть в убежище до тех пор, пока наступающие советские войска не продвинутся дальше вперед. Возвращаться в Кенигсберг не имело смысла. Нетрудно было предугадать, что война кончится через несколько месяцев, а падение Восточной Пруссии - дело ближайших недель. Поэтому я решил пробираться на побережье и оттуда, быть может, бежать в Швецию. Однако судьба распорядилась иначе.
Сквозь толстые бетонированные стены убежища до меня доносился приглушенный шум боя: сухо трещали пулеметы, сердито ухали пушки, потолок поминутно сотрясало дальними и ближними разрывами. Я обошел комнаты и кладовые убежища, разыскал аккумуляторы и включил свет. Предчувствуя долгие томительные часы ожидания и безделья, я принялся рассматривать старинную книгу, подобранную среди развалин часовни. На ветхих, изъеденных временем листах пергамента, прошитых толстой провощенной ниткой и вставленных в самодельный кожаный футляр, была описана жизнь некоего Альбрехта Роха, монаха францисканского ордена, дипломата и крестоносца, собственноручно составившего сей удивительный труд, когда на склоне лет, разочарованный и надломленный, он удалился в тевтонские земли замаливать грехи прошлого.
По-видимому, он умер, как и подобает отшельнику: почувствовав приближение смерти, лег в заранее приготовленный гроб, положил рядом манускрипт - подробный реестр действительных и мнимых грехов, который намеревался вручить пред райскими вратами не иначе как самому апостолу Петру, - накрыл гроб крышкой и тихо, скончался. Много позже над'могилой затворника, ставшей к тому времени местом поклонения, возвели часовню, которая и простояла до наших дней.
Латинская рукопись захватывала с первой же страницы. Из дали средневековья нелюдимый монах-аскет поведал не ведомую никому и почти невероятную историю…
ЗАВЕЩАНИЕ КРЕСТОНОСЦА
Немало пережил Альбрехт Рох за годы долгой и трудной жизни. Сын богатого немецкого купца, осевшего в Лангедоке, он осиротел в тринадцать лет после альбигойской резни в Провансе. На глазах мальчика каратели растерзали мать, отца и старших сестер. Чудом уцелев при разграблении дома и лавки, он стал бродягой. В тот год прошел по Европе слух, что немыслимо добиться освобождения Святой земли с помощью огня и меча. Лишь безгрешные дети, чьи сердца не исполнены корысти и жажды наживы, могут отвоевать у нечестивых сарацин священную реликвию - господен гроб. По всем городам и селам скликались на небывалый крестовый поход толпы голодных детей. Вскоре тридцатитысячная армия оборвышей во главе с ловкими авантюристами устремилась на юг Франции. Альбрехт Рох одним из первых оказался в Марселе и вместе с тысячами других стал жертвой гнусного обмана. Ничего не подозревавших подростков без воды и пищи погрузили на корабли, но вместо Святой земли отправили в Египет, где полумертвых детей прямо из трюмов доставили на невольничий рынок и за бесценок продали в рабство.
Сыну немецкого купца повезло больше остальных. Смышленый, умеющий читать и писать мальчик привлек внимание знатного вельможи. Семилетнее рабство оказалось не слишком тягостным. Альбрехт Рох овладел арабским языком, постиг тайны ислама, познал сокровенную премудрость суфиев и проникся интересом к еретическому учению отступника Аверроэса.
Но ярмо раба не давало ему покоя. Когда папский легат Пелагий осадил Дамиетту, Альбрехт Рох дождался темной безлунной ночи, спустился по веревке с крепостной стены и бежал в лагерь крестоносцев. Наутро беглец предстал перед кардиналом. Главнокомандующий в сутане по достоинству оценил отважный поступок юноши, не отступившегося от родины и веры. С первым же кораблем Альбрехт Рох отбыл во Францию, где вступил в нищенствующий монашенский орден францисканцев. Вскоре имя Альбрехта Роха прославилось по всей стране.
Боголюбивый король Людовик IX, покровитель францисканцев, не раз встречался с ученым монахом, знал историю его жизни и полностью доверял ему. Когда же встал вопрос о тайной миссии на Восток, король не колеблясь остановил выбор на Альбрехте Рохе.
Что же искал Людовик, прозванный Святым, на Востоке?
Куда повез неторопливый мул посланца французского короля?
Давно уже ждала Европа, когда из далеких и неведомых чглубин Азии двинется на запад несметное войско пресвитера Иоанна, самого богатого из всех земных царей, чья могущественная империя раскинулась где-то на окраине мира.