Фантазеры

А здесь — низкий потолок, окно с густыми переплетами рамы и два кухонных стола, которые делят комнату пополам. В одной половине мама, папа и Юрка. В другой Жора с мамой.

Жора старше Юры на два года, но они в одном классе. Жора длинный, белесый, по комнате двигается быстро и все время перекатывает вдоль длинных белых зубов черную вареную полоску смолы с сахарином и шепелявит:

— Мазя говорит: твой отец так струсил, что до Урала добежал. И ты трус по наследству, как отец, трус.

Юрин отец, Евгений Викентьевич, стоял на станции около станков, вручную, бережно опущенных с платформ на снег.

Евгений Викентьевич оглядел полтора десятка людей, которых он знал уже лет пятнадцать, полтора десятка уникальных специалистов — за них дрались сейчас не только начальники цехов, но и директора заводов, — оглядел и сказал:

— Машин нет, тягачей нет. Я звонил главному инженеру. Еще пять дней он ничего не сможет нам дать. Что будем делать, товарищи?

«Товарищи» прозвучало так, словно Евгений Викентьевич только что выдумал это слово. Наверно, так оно звучало на митингах в семнадцатом.

— Там, на вторых путях, стальные листы разгрузили, вот они по снегу, как санки, пойдут, а станки… — Шелестов начал методично отколупывать снег, прочно припаянный к ушанке.

Все смотрели на точные, но почти безрезультатные движения варежек и молчали. Евгений Викентьевич сказал:

— А если станок на тот лист стальной поставить и как на санках его? Может, осилим?

— Попробовать можно, — протянул Шелестов.

— Загнем полозом, пару отверстий просверлим…

— Канат протянем, каждому место будет, по семь человек с каждого края пойдет, а Шелеста коренным поставим.

О том, сколько весит станок и что от станции до завода восемь километров, Евгений Викентьевич старался не думать. Сейчас нужно жить ближайшей задачей, задачей на ближайший час. Через час станок плотно встал на стальной лист.

— Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зеленая, сама пойдет!

И она пошла, медленно перекатываясь по накатанной, сдобренной мерзлым навозом дороге.

— Подернем, подернем да ухнем!

Шел мелкий снег. «Скольжение должно улучшиться», — думал Евгений Викентьевич и налегал, налегал на канат. Ноги в московских полуботиночках уже не чувствовали мороза.

— Мазя говорит, вы струсили, — злорадно повторил Жора.

Юра удивился: а Жора разве не из Москвы приехал? Правда, у него нет отца.

— Струсили, — еще раз порадовался Жора.

Хотя Юра не знал, как в Москве орал на отца Лихачев: «На фронт дезертировать хочешь? Твоя передовая Урал. Не поедешь, клади партбилет на стол и шагай доказывай, какой ты герой». Хоть Юра этого не знал, однако он был убежден — отец не струсил. И все же сейчас гордиться отцом не приходится, он тут, в тылу. И поэтому он молчал.

А Жора продолжал уверенно:

— Хочешь жить — умей вертеться. В следующий раз возьми обязательно табаку для Мази, иначе бить будут. Я дам немножко. Потом отдашь, добавишь лишку, помни, я тебя выручил…

Морщась от бессилия, от отвращения к самому себе, Юрка вынес Мазе табаку. Так это началось.

10

А жизнь шла по своей ухабистой, но укатанной колее. Комната, разделенная столами. Завтрак в эмалированном тазике, завернутый в мамину кацавейку, низкий школьный барак. На переменах — темный коридор, на большой — узенькая полосочка хлеба и кусок сахару. Все время хотелось есть, даже кружилась голова.

Последний звонок не приносил облегчения: у дверей школы уже дежурил Мазя, удравший с последнего урока. С ним его компания, набранная из местных, из тех, у кого в поселке стояли прочные дома с тяжелыми воротами, с плотно сколоченными заборами. Оттуда по утрам, покачивая порожним выменем, выходили лоснящиеся от ухода коровы, выныривали юркие козы и доносился поросячий визг. Там в глубоких просторных подполах лежала крупная картошка. Это был устоявшийся, хорошо поставленный быт. За литр молока, за ведро картошки приезжие отдавали довоенные отрезы на праздничные костюмы, отдавали шубки, справленные перед войной.

И Мазя хвалился, что отец его ниоткуда не убегал, он человек государству нужный — старатель. За намытое золото он получал не рубли, которые на базаре шли чуть ли не на вес. Ему платили бонами, и он мог купить мед и спички, нитки и муку — не то что в жалком заводском ОРСе.

Надвигалась весна. Около бараков, под окнами, уже вскапывали узенькие полоски под огороды. За поселком отмеряли сотки под картошку, грузовики с последним барахлом уходили к дальним селам за семенным картофелем. Росла надежда, что осенью с первой картошкой голод слегка отпустит петлю, зажавшую этих нелепых, не приспособленных к сельскому хозяйству людей.

Юрке казалось: там, за две тысячи километров, на западе, там, по нашу линию фронта, люди чувствуют нарастающую в тылу силу. Юрка видел, как первые платформы с моторами ушли от ворот завода. И Мазина компания чуть ослабила свои тиски под напором длинного, голодного, как и все, но все же подтянутого завуча. Впрочем, Мазя не сдался, он просто перенес «работу» от школы к подъезду столовой.

Юрка вышел из столовой. Плотным слоем лежала пыль. Юрка шел медленно. В отставленной руке чуть качалась «авоська» с белой алюминиевой кастрюлей. В кастрюле еле слышно плескались две порции щей. На перевернутой крышке эмалированный тазик. В тазике две котлеты, две порции овсяной каши, каждая приправленная капелькой топленого масла. Тазик закрыт второй крышкой. Но Юрка представлял, как расплываются желтые озерки масла в потрясающе вкусных берегах овсянки. Юрка знал: можно съесть целую порцию. Хорошо, что папе дали два спецталона.

Тут Юра увидел: Мазя с компанией играет в «чику». Бил Мазя, и монетки серебристыми рыбками, послушно переворачиваясь, падали в пыль. Юрка надеялся, что его не заметят, но Мазя промахнулся, откинул в сторону биту, посмотрел по сторонам и двинулся к Юрию. Юрий поставил кастрюлю в пыль, он не пытался бежать, он не мог рисковать обедом.

Мазя подошел, сплюнул в сторону и неожиданно резко толкнул Юрку прямо на кастрюлю. Звякнули крышки. Приподнявшись, Юрий увидел: рядом своим сытым задом сидит в пыли Мазя.

— Что же ты, гаденыш, делаешь?!

Юрка поднял глаза. Рабочий, в застегнутом, несмотря на солнечную погоду, ватнике с иссиня-серыми, такими же, как у отца, щеками, недоуменно рассматривал Мазю, повторяя: «Что же ты, гаденыш, делаешь?!.»

Юрка встал, посмотрел на кастрюлю. Суп расплескался наполовину, одна котлета валялась в пыли. Каша почти вся цела, только выплеснулись озерки желтого масла. Юрка отряхнул крышку, все поставил по-прежнему. Хотелось поднять котлету, но он только крепче сжал «авоську» и пошел не оглядываясь.