Фараон

— Сенат дал клятву защищать тебя, Цезарь, — объявил Антоний. — Всем известно, что твое здоровье и благополучие — это душа государства. Даже те, что некогда называли себя твоими врагами, ныне поклялись ежедневно благодарить богов уже за само твое существование.

Цезарь пригласил Антония к себе в экипаж, из-за чего его племяннику, Октавиану, пришлось пересесть в другой. Цезарю показалось, что парень недовольно скривился. Но ведь должен же он понимать, что старшинство Антония и его положение дают ему право вступить в Рим бок о бок с диктатором.

Угрюмая гордость племянника внушала Цезарю беспокойство. Равно как и его довольно хрупкое здоровье. Хотя, впрочем, это не имело особого значения, поскольку Цезарь на собственном примере доказал, что можно быть худым и бледным в юности и все же вырасти могущественным человеком. Не он ли в тридцать лет плакался друзьям, что так мало успел в жизни — ведь Александр в его годы уже завоевал большую часть мира! Парень просто поздно созревает, как и сам Цезарь. Вполне нормальная мрачность для его возраста. В шестнадцать лет всякий мальчишка отчаянно желает быть мужчиной, и потому такой человек, как Антоний, настоящее воплощение мужской силы, либо зачаровывает, либо устрашает его.

Цезарю показалось, будто Октавиан обуреваем ревностью. Юноша еще ни разу не побывал в битве, однако Цезарь осыпал его всеми мыслимыми почестями. Теперь могущественный дядя отсылает его назад, в школу, в Аполлонию, чтобы тот мог продолжить образование. Ну а пока — чего ему еще надо?

У Цезаря так долго не было наследника — и вдруг оказалось столько сыновей разом! Антоний, Брут, Октавиан. Но все они были сыновьями с политическими программами и собственными мотивами. А своего сына по крови, маленького голубоглазого мальчика, Цезарь не мог признать из-за римских законов. Возможно, он все это изменит, если у него хватит времени. Если того пожелают боги.

Цезарь немного устал добиваться благосклонности от богов. После всего, что он свершил, они могли бы дать ему передышку. Он дозрел для какого-нибудь вознаграждения себе лично. В Испании он думал, что отчасти обретет его в благосклонности царицы Эвнои, сладострастной жены мавританского царя, который очень помог ему в этой кампании. Но Эвноя оказалась такой же, как большинство других его любовниц: ей не терпелось изменить своему пожилому мужу с другим немолодым мужчиной, поскольку тот был могущественнее и Эвное хотелось приобрести его покровительство. Цезарь так и слышал, как у нее в голове щелкают костяшки счетов, пока она ему отдавалась.

Люди настолько предсказуемы! Лишь один человек обладал способностью удивлять его, и удивлять приятно. Цезарь надеялся, что его гонец к Клеопатре не замешкается по пути. Ему не хотелось вступать в Рим, не будучи уверенным, что он увидит ее лицо одним из первых.

РИМ Седьмой год царствования Клеопатры

— Мне казалось, будто я был в Александрии лишь вчера, — промолвил Антоний, набросив край тоги на свою обнаженную, красивую руку и поклонившись. — Но этого не может быть, ибо Время свершило свое колдовство над юной царевной, которую я встречал там, и превратило ее в образец величественнейшей из женщин.

Клеопатра протянула ему руку для поцелуя. Антоний склонился над ней, помедлил, потом взглянул прямо в глаза царице.

— Твое величество. Как приятно обращаться к тебе именно так — ибо ты одна в полной мере достойна этого обращения.

Цезарь улыбнулся, наблюдая, как его друг флиртует с его любовницей, — словно глядел на ребенка, развитого не по летам. И Клеопатре подумалось, что он и впрямь похож сейчас на гордого отца, чей первенец только что совершил новый подвиг. Интересно, был бы ее любовник столь же снисходителен, если бы знал, что за исполненным достоинства спокойствием, с которым она отвечает на заигрывания Антония, скрывается сильнейшее внутреннее волнение?

Когда Клеопатра видела Марка Антония в последний раз, она была совсем еще девчонкой и ее бросало в дрожь всякий раз, как только Антонию случалось взглянуть на нее. Клеопатра чувствовала, что он об этом знает и играет с ее полудетской увлеченностью; он обращал взгляд своих глубоких, бесстыдных глаз прямо на нее, он нарочно дразнил ее и вгонял в краску.

Клеопатра предвкушала момент их встречи. Ей не терпелось предстать перед Антонием в новом свете, показать, что теперь она стала зрелой женщиной и контролирует свои чувства; что она управляет не только страной и народом, но и собою — своим сердцем, телом и душою.

Но минувшие годы и пережитые войны придали сил и Антонию, так что теперь, в свои тридцать семь, он оставался грозным противником, разрушающим ее самообладание с той же легкостью, что и десять лет назад. Он владел даром — даже более развитым, чем у Цезаря, — общаться с женщинами на многих уровнях одновременно. У Клеопатры сложилось ощущение, будто Антоний обращается с ней как с девочкой, царицей, матерью, любовницей другого мужчины и, конечно, своей потенциальной любовницей — и это сквозило в каждом взгляде, брошенном в ее сторону, в каждой сказанной им фразе. Казалось, даже когда Антоний обращается к Цезарю, в его тоне все равно звучат завуалированные намеки для нее.

Клеопатра не задумывалась над их значением, но тем не менее постоянно, каждый миг осознавала: Антоний смотрит на нее. Вопреки тому обстоятельству, что речь в их беседе шла исключительно о войне, вся стратегия Марка Антония была посвящена делу обольщения.

В определенном смысле он нарушал покой окружающих еще больше, чем Цезарь, допекавший всех вокруг своей непонятной иронией. Правда, Антоний вносил в общество смуту другого рода — более примитивную и ощущаемую телесно.

Цезарь и Антоний обращались друг с другом необычайно предупредительно, словно супруги, у которых возникали серьезные разногласия в отношениях, ныне благополучно улаженные, и теперь они изо всех сил остерегаются, как бы не потревожить новообретенное единство.

Представляя Антония Клеопатре, Цезарь назвал его «мой сын», и Клеопатра немедленно ощутила в этом угрозу для собственного сына. Теперь, когда Цезарю даровали еще и титул «отца отечества», он мог назвать каждого римлянина, вне зависимости от возраста, своим сыном. Сколько же сыновей нужно мужчине?

Цезарь предпринял некоторые шаги к официальному усыновлению этого мальчишки, Октавиана, — как он сказал, в качестве проявления семейной верности по отношению к сестре. Это древний римский обычай — так он сказал. Обычная формальность, необходимая для того, чтобы ввести юного члена семьи в общественную жизнь. Как же иначе молодые могли бы добиться успеха?

Цезарь называл своим сыном и Брута — человека, который сражался против него и публично чтил память врага Цезаря, Катона. Еще он изредка применял это наименование к Марку Лепиду, командиру своей кавалерии. Впрочем, последнее Клеопатру особо не волновало, поскольку наедине Цезарь сказал ей, что старается поддерживать близкие отношения с Лепидом исключительно ради его денег.

И все же… Даже к этому здоровяку-воителю, лишь недавно вновь снискавшему расположение диктатора и, судя по его победоносному виду, не нуждающемуся ни в какой опеке, не говоря уже об отцовской, — теперь уже и к нему Цезарь обращается как к сыну. И какое же место отведено Маленькому Цезарю в этой запруде, кишащей сыновьями Цезаря Великого? Как маленькому мальчику, пескарику, выжить среди акул?