Фараон

— Хотя я презираю Октавиана, как никого на свете, я почти восхищаюсь тем, как он играет на обе стороны сразу, — заметила Клеопатра.

— Постепенно он все больше и больше представляет себя как эдакого простого парня, совершенно не стремящегося к роскоши, — сказал Канидий.

Из всех римских сторонников Антония Канидий пользовался наибольшим доверием Клеопатры. Ее собственные помощники остались в Александрии, и Клеопатре очень хотелось, чтобы сейчас рядом с ней находился кто-нибудь вроде хладнокровного Гефестиона, человек, которому можно было бы довериться в эти трудные времена, когда чувства бурлят, люди то и дело меняют предпочтения, а решения необходимо принимать стремительно. Но Гефестион был незаменим дома, а Канидий, подобно Антонию и Цезарю, наделен чрезвычайно редким для римлянина свойством: готовностью принять женщину в качестве правительницы.

— Конечно, Октавиан пытается противопоставить себя нашему императору, которого изображает как человека, развращенного восточной роскошью, — добавил Канидий.

— Говорят, будто дом, в котором он живет с Ливией, ничуть не лучше обиталища торговца средней руки и бедной Ливии приходится самой заниматься домашним хозяйством, чтобы показать, какая она добропорядочная римская матрона. Это правда? — недоверчиво поинтересовалась царица.

— Да. Все это — часть грандиозного представления! — воскликнул Канидий. — За закрытыми дверями он устраивает фантастические пиры, на которых он сам и его ближайшие пособники рядятся в одежды богов, то есть занимается тем самым, в чем обвиняет нашего императора. Но ведь Антоний делает это в Александрии, где от правителей именно этого и ожидают!

— Мне казалось, что в Риме проблемы с продовольствием, — сказала Клеопатра. — И что же народ думает про своего вождя, который устраивает пиры в то время, когда у них нет хлеба? Я помню, что случилось у меня в стране, когда мой покойный брат повел себя подобным образом.

— Слухи о пирах разошлись, и Октавиан оказался опозорен. Люди язвили, что весь хлеб слопали боги, потому, дескать, в городе и случился голод. Потому Октавиан и принялся отрицать все. С этого времени Ливия стала носить еще более скромные одежды. Он запер под замок ее фамильные драгоценности, так что она больше даже не вплетает жемчуг в волосы.

— Несчастная женщина! — воскликнула Клеопатра. — Сперва ее разлучили с мужем и детьми, а потом заставили жить, словно нищенку!

— Этот человек бесит меня, — заявил Антоний. — Он ломает комедию, якобы отказываясь от власти и ведя жизнь рядового гражданина, и в то же время запугивает и изводит Сенат, требуя, чтобы ему предоставили такую полноту власти, которая по закону отводится лишь диктатору.

Канидий отбросил указку, которой показывал нужное место на разложенной на столе карте.

— И при этом он ежедневно клянется перед сенаторами, что единственная его цель — восстановить традиционные римские ценности! Простота! Он так же прост, как паутина!

«Но если он полагает, что я соглашусь стать мухой, он глубоко заблуждается», — сказала себе Клеопатра. Разговор с Канидием подал ей идею — одну из тех, при появлении которых бросает в дрожь и кровь приливает к голове. Той ночью Клеопатра поведала ее Антонию.

— Император, Канидий сообщил, что из-за нехватки продовольствия в Италии народ начинает роптать против Октавиана. Это так?

— Да, хвала богам, это правда. Но голодного ропота недостаточно. Им бы следовало пристукнуть Октавиана за его собственным обеденным столом.

— Тогда почему бы нам не воспользоваться этой возможностью?

— О чем ты, Клеопатра? Если ты подумываешь нанять того убийцу, Асциния, который служил еще твоему отцу, сперва посчитай немного. Он, небось, давно ковыляет с палкой. Если уже не служит наемным убийцей у богов.

— Давай-ка я тебе объясню кое-что. Мои подсчеты сообщают, что у нас под началом восемь сотен кораблей, семьдесят пять тысяч солдат, готовых выступить в поход по первому нашему слову. А еще — двенадцать тысяч кавалеристов, которые хоть завтра сядут в седло по приказу великого Антония. Когда ты меня не видишь, император, я брожу среди них и разговариваю с ними на их родных языках. Они принадлежат войне, и им не терпится начать ее.

— Спасибо, что поднимаешь боевой дух войск, — язвительно отозвался Антоний.

— Если Рим слаб, а мы сильны, так чего же мы ждем? — настаивала Клеопатра. — Мы должны напасть на Италию сейчас, пока народ недоволен Октавианом и его действиями.

— Клеопатра, я уже думал об этом. Я даже обсуждал это со старшими офицерами. Да, с римскими офицерами. И вот к какому выводу мы пришли: Цезарь выступил против своих соотечественников на земле своих предков, и люди ставили это ему в вину до самой его смерти от кинжала в спину. Мне не хватает Цезаря, но я не стремлюсь присоединиться к нему. Нет, я не стану нападать на Италию.

— Но ты уже делал это по приказу Цезаря. Почему же не сделать этого еще раз?

— Тогда я находился под его командованием. Сейчас — под своим собственным.

— Я тебя не понимаю. Разве ты не хочешь восторжествовать над своим врагом?

Клеопатре не понравился взор, которым смерил ее Антоний. Никогда еще, с самых первых дней, проведенных ими совместно, в его взгляде не проявлялось ничего, настолько схожего с подозрительностью. Доверие было их первой заповедью. Теперь же Антоний отвернулся, словно хотел скрыть от нее какие-то чувства.

— Возможно, Агенобарб был прав, — проговорил он, не поворачиваясь.

— Прав насчет чего?

Когда Антоний снова взглянул на Клеопатру, глаза его опять были нежны.

— Дорогая, римские офицеры хотят, чтобы ты вернулась в Александрию.

Нельзя сказать, что Клеопатра не ожидала чего-то в этом духе. Она видела, какое отвращение внушает римским командирам присутствие женщины на военном совете. Однажды ей уже пришлось призывать их к молчанию и напоминать о том, что именно она собрала армию. Она командовала солдатами, когда ей еще не исполнилось двадцати. Восемнадцать лет Клеопатра правит царством, и люди живут и умирают по ее слову. Она вынуждена была заметить, что это она построила значительную часть кораблей, стоящих ныне в порту и подготовленных для войны с их врагом. Клеопатра — самодержец, которому поклялись в верности по крайней мере половина солдат, вставших здесь лагерем. И многим из этих солдат предстоит умереть из-за амбиций римских офицеров, собравшихся ныне в шатре. Да, царица Египта заставила их на некоторое время замолчать. Но, как теперь стало ясно, ненадолго.

— И кто же из офицеров этого желает?

— Все, кроме Канидия, который с небывалым красноречием защищает твой ум и твои многочисленные дарования.

— А что думает сам император? Какова его позиция в данном вопросе?

Былые предательства вынырнули из тех уголков памяти, куда их заперла Клеопатра. Неужели она снова видит перед собою того самого человека, который на четыре года позабросил и ее, и Египет?

— Я обдумал этот вопрос, — медленно произнес Антоний, и Клеопатре сделалось противно от собственных опасений, от ужасного напоминания о том, насколько она зависит от его доброй воли. — И я решил, что отсылать тебя домой — слишком роскошный подарок Октавиану. Именно этого он и добивается. Наверняка он обернет этот шаг к собственной выгоде. Потому что если я — не наемник на службе у чужеземной царицы, значит, я начинаю очередную гражданскую войну. А гражданская война — это то, чего римский народ страшится более всего на свете. И я не позволю, чтобы на меня перевесили ответственность за нее.

— Ну что ж, по крайней мере, ты уловил суть ситуации. Хвалю.

У Клеопатры что-то заболело внутри — так сильно, что ей показалось: она потеряет сознание, если попытается скрыть боль от Антония. Ей стоило огромных усилий сохранить бесстрастное выражение лица. Сейчас малейшее движение могло вызвать бурю чувств. Клеопатра прикусила щеки изнутри, с такой силой, что почувствовала во рту металлический привкус крови.

— А кроме того, если ты уйдешь, я уверен, что половина армии просто развернется и последует за тобою.