Фаррыч

Там он нашел море. На море был шторм, и огромные смоляные волны выталкивали на берег серую пену, с воем выдирая патлы водорослей, разбивая вдребезги валуны и бессердечно кроша скалы. Ветер был холодный и резкий, Фаррыч растерялся и побрел, увязая голыми ногами в мокром песке. Невдалеке смутно бледнела фигура, порывистый ураган трепал и комкал голубоватый светящийся шифон. Фаррыч остановился и закрыл глаза, изнутри вырывалось схороненное и придавленное столько лет. Кто-то подошел к нему, и голос тихо, как будто из трубки, прошептал:

– Вон на песке тянутся две пары следов. Это я всегда шел рядом с тобой. Иногда ты думал, что идешь один. А ведь это я шел один и нес тебя на руках.

– Да, да, - соглашался Фаррыч, сырые песчинки царапали и до крови впивались в его колени. Губами он искал, но никак не мог поймать уголок голубоватого шифона, чтобы оставить там свою благодарность и слезы. В ответ на покаянность фигурки Фаррыча собеседник, выдержав паузу, изрек:

– Тогда вот что, Фаррыч, завтра, ты слышишь меня, возьми сына твоего, единственного, которого ты любишь... и... принеси его в жертву ради меня...

– Но... то есть как...
– Слова не слушались, испуганные, разлетались в беспорядке.
– Погоди... ты же... как так принеси... это шутка... принеси, легко сказать... я, конечно, прах и пепел перед тобой, но ты-то хоть подумал, что говоришь?

На это ветер налетел и пихнул его в грудь. И Фаррыч почувствовал, что по лицу течет что-то кислое, догадался, что ему в лицо гневно плеснули из чаши молодое, едва забродившее вино. За спиной, заставив содрогнуться от неожиданности, Сония невыносимо спокойно спросила:

– Ты как? Может, врача вызвать... пойдем спать.
– Ее сухая, уже совсем старушечья рука обожгла прикосновением, провела по волосам, показалась ледяной.

Той ночью Сония не спала и сквозь щелочки прикрытых век, притворяясь, что спит, наблюдала побег мужа, тихо шла за ним, ловя из темноты, как он воровски крадется на кухню. Там он долго неподвижно стоял, высматривая что-то на улице. Вначале она заинтересовалась: может быть, он высматривает кого в доме напротив, но потом застыдилась своих догадок. Прижавшись к дверному косяку, она увидела в зеркальном шкафчике отражение его лица бессмысленный, оглушенный взгляд внутрь себя, испугалась его глаз, кричащих и плачущих. В какое-то мгновение ей почудилось, что пахнет морем, рыбой и немного вином. Тогда Фаррыч упал на колени, луна посеребрила его слезы и блеснула в них на мгновение. Он всхлипывал, что-то шептал, вытирал лицо занавеской, кусал и целовал ее пыльный краешек. На коленях, с прижатыми к ушам руками, весь в слезах, он выглядел слабым и больным. Сония впервые за долгие годы нарушила его уединение, почти крикнув:

– Хватит. Пойдем спать, - и, сдерживая дрожь пугающего, удручающего открытия, старалась нежно гладить его сильной рукой. Но рука дрожала, и сдавленный вопль разрастался в ее груди, когда она вела его в спальню.

При звуках ее голоса море исчезло, песчаный берег растаял, ветер стих, запах водорослей, ракушек и рыбы растворился в свежем, с кислинкой талого снега сквозняке. Рука возле уха оказалась пуста, никакого телефона в ней не было. Только по лицу Фаррыча текло и капало кислое вино.

Он лег, старался не шевелиться и лежал на боку, отвернувшись от жены, чтобы она не прочла лишнего по его лицу. Глаз он не сомкнул, а с тревогой, сквозь страх, беспокойство и трепет перебирал свою жизнь, стараясь разгадать ее шифр, но голова болела, а мысли возвращались к вопросу: что делать утром? Между тем, медленно светало. Заря вползала в щелку меж штор, возвращая простыням нестерпимую, истязающую белизну. Когда проступила из сумрака старенькая стенка, Фаррыч все окончательно решил. Пока Сония еще спала, он тихонько выбрался, стараясь быть невесомым и не шуметь. Босиком, делая остановки на каждом шагу, неслышно прокрался на балкон. Здесь, тихо открыв дверь стеллажа, Фаррыч принялся сдвигать вбок банки, пустые и с вареньем, мотки проволоки, жестянки с гвоздями, как можно тише, чтобы донца не царапали полку. Фаррыч почти не дышал, нервничал, злился, а руки трепетали от напряжения. Без конца заглядывал в комнату, не видит ли кто из домашних, и наконец извлек из глубины ящика старую пыльную наволочку, изукрашенную птичьим пометом и уличной гарью. Внушительная тяжесть оттянула руку. Вернувшись в комнату, под прикрытием шторы, он продолжал воровато оглядываться, нет ли опять Сонии за спиной, но зря, она спала, не чувствуя, что высохшие слезы стягивают морщинки на щеках. Прерывисто дыша, Фаррыч рванул старую бечевку, скинул пыльную тряпку. Дедов клинок был небольшой, старинный, нехотя выползал из ножен, привыкнув к вековому сну и бездействию. Это была увесистая сабелька ручной работы, сталь побурела, поблекла, а ножны, обтянутые ребристой черной кожей, пахли пылью и нафталином. С судорогой в пальце, Фаррыч провел по острию, по нитке холодной острой стали, которая до онемения скользила, ползла и норовила проникнуть, рассечь, согреться теплой кровью, пульсирующей от содрогания в пальце. Наскоро завернув сабельку обратно в тряпицу, Фаррыч глянул на будильник, оказалось, не так уж и рано, около девяти.

Потом Фаррыч курил на балконе, кое-как удерживая равновесие на стареньком хромом табурете, созерцал крыши, небо, деревья, рассеянно ронял пепел под ноги, ежился от утренней прохлады. По тротуару спешили к метро люди с кейсами, сумочками и портфелями, в новеньких летних рубашках и тонких, прозрачных кофточках, которые они нетерпеливо надели и теперь стойко старались не замечать утреннего холода. Позолоченная солнцем полупрозрачная листва щемила сердце Фаррыча. Густая сочная зелень в тени давила, сжимала грудь, он задыхался и замерзал от предстоящего дня. Не стараясь спастись, не находя выхода, куда сбежать от рокового дня, не соболезнуя себе, он физически - дрожью, холодом в пальцах, перебоями сердца - осознавал предстоящее и остывал, погруженный в ужас. Выдыхая дым уголком рта, Фаррыч переживал себя единственным в бесконечном, неминуемом горе, с грустью провожал взглядом спешащих по тротуару людей, стараясь хоть издали полюбоваться, коснуться их отрешенности и покоя. Наконец решился, дернулся, затушил сигарету о парапет балкона, перегнувшись, глянул вниз на пляску двенадцати этажей, щелчком отправил туда окурок и направился к комнате Айзека. Через щель незапертой двери Фаррыч с удивлением обнаружил, что Айзек не спит, а лежит на спине с открытыми глазами и смотрит в потолок. Голову сына сжимали массивные наушники, он лежит с легкой улыбкой на фоне белизны постели и ничего не замечает. Продолжая наблюдать отрешенность сына, Фаррыч подметил, что воздух в комнатах стал легок и свеж, морской ветер улетел, как будто его и не было. Только лицо и руки Фаррыча немного отдавали брызгами ночного кислого вина и табаком.

Постояв немного, Фаррыч, оставаясь незамеченным, вошел, приблизился к кровати и, сложив руки на груди, застыл над Айзеком, любуясь его спокойствием. Тот, почувствовав странную тень на лице, оторвал глаза от крапинок на потолке и, увидев отца, встрепенулся, испугался, вскочил, виновато срывая наушники.

– Привет, па, ты что?

– Мы же договорились, сегодня гуляем вместе. Уже десятый, если не спишь, вставай, пойдем. Но только если не учишься. А позавтракаем где-нибудь в городе.

Последнее взбодрило Айзека, он сладко потянулся, прогоняя остатки дремоты, и, завидно легкий, гибкий, вскочил на ноги. Утром даже лучше гулять с отцом, утром у дружков дела: кто уже работает, у кого учеба, утром они совсем другие - сосредоточенные, внимательные служащие, вдумчивые студенты, выполняющие волю родителей или прихоти амбиций. Это по вечерам в компании они курят, грубо сплевывают, матерятся и тискают девчонок.

Через несколько минут Фаррыч и сын уже шли бок о бок по тенистой кленовой аллее. Небо предвещало жаркий безоблачный день. Деревья над головами вели какой-то нескончаемый спор, переходя то на крик, то на шепот, отчего непослушные волосы Айзека рассыпались по лицу, ведь наушники с томительной тишиной в них без дела висели у него на шее. При отце гулять с музыкой в ушах неудобно - вдруг старик задумает что-нибудь объяснять, обидится, он в такие минуты несдержанный, зачем это надо, можно немного потерпеть, ведь прогулка кончится рано или поздно.

Фаррыч молча шел рядом с сыном, теребил серую пыльную тряпицу и чувствовал сквозь ткань рукоять сабли. Он покорно, решительно шел, не замечая ветра, дороги, и с удивлением гадал, неужели и эта прогулка кончится, неужели когда-нибудь настанет сегодняшний вечер, а тенистый сумрак этой же кленовой аллеи будет тих и прохладен. Еще Фаррыч с горечью признавал, что так всю жизнь и прожил скомканным человеком, радуясь маленьким, скромным удачам, которые, увы, были случайными в его жизни, нечаянно попадали в нее и так же нежданно ускользали. Теперь Фаррыч корил себя, что зря привыкал к редкому везению, надо было жить и помнить, что его удел - горе и боль, засыпать и просыпаться с этой горечью во рту, не пытаясь ее ничем сполоснуть, тогда, может быть, и сегодня ему не было бы так тяжело. Но как смириться с тем, что на тебе какая-то особая печать и не ты ее ставил, тебя даже не спросили, хочешь ты ее или нет, кто-то молча выбрал, выследил, одарил, призвал платить за любезности и проводил в это утро, и вот - оставляет одного корчиться остаток жизни. И он шел сдавленный, скованный, боясь, что сын спросит, что за сверток у него под мышкой и что там внутри.

Они долго шли, Фаррыч старался смотреть не только под ноги, но голова никла, и взгляд безутешно прятался, сужался до серой ленты асфальта. Айзек шел, стараясь казаться безмятежным и спокойным, припоминал свое обычное настроение, с которым он раньше гулял и разговаривал с отцом, но что-то мешало, жгло его. Он напрягся, украдкой, тревожно поглядывал на старика, задаваясь вопросом, вдруг отцу известно об угрозе отчисления, вдруг он хитро заманивает на стрелку с каким-нибудь преподавателем, вдруг впереди тяжкая сцена разоблачения - ни на одной лекции не был, ни одной работы не сдал, все отдавал футболу. Нет, отец не мог узнать, кто знает их телефон - только декан, этот тучный и потный человек с перстнями. Да, может быть, ничего еще не потеряно. Ну, пугнули отчислением, ерунда, все кое-как учатся, сдают и получают дипломы.