Фаза боя

В самой середине коридора мы обнаруживаем два значительно больших помещения. Центральную часть каждого из них занимают длинные возвышения, сделанные из такого же камня на глиняном растворе. Столы, надо полагать. У стены выложен очаг. Рядом стоят два котла. В очаге зола и еще не остывшие угли. Интересно, где хозяева этого дома?

Глава 16

Эй! Гражданина! Ты туда не ходи, ты сюда ходи! А то снег башка попадёт, совсем мёртвый будешь.

Василий Алибабаевич

— Мир вам, братья! — слышится сзади негромкий спокойный голос.

Хроноагенты хреновы! Даже не заметили, как он подошел. Позади нас в дверном проёме стоит человек среднего роста и сухощавого телосложения. На нём тёмно-зелёный длинный балахон, перехваченный широким черным поясом. Лица не видно, оно скрыто глубоким капюшоном. На полу, у ног пришедшего, лежит объёмистый мешок. От него пахнет рыбой.

— Мир и тебе, брат, — отвечаю я по-итальянски.

Именно на таком языке прозвучало приветствие. Пришелец поднимает левую руку, и из широкого рукава появляется узкая кисть, затянутая в такую же, как и балахон (или ряса?), тёмно-зелёную перчатку. Двумя пальцами пришелец очерчивает в воздухе знак в виде треугольника вершиной вниз. Он поднимает мешок и направляется к очагу. Мы расступаемся, давая ему дорогу. Бросив мешок возле большой деревянной плахи, пришелец обращается к нам:

— Я отец Сандро, примас этой обители.

Еще один отец! Не слишком ли много разных личностей пытается меня, сиротку, усыновить за последние сутки? Стоп! А не родственник ли он отцу Таканде? Ряса. Глубокий капюшон. Перчатки. Отец. Увидеть бы его лицо… Но надо бы представиться.

— Я Андрей…

— Не надо, — прерывает меня отец Сандро. — В обителях Триединого и Великого никто не спрашивает путников, как их зовут и кто они такие. Всякий нуждающийся в отдыхе, крове и пище, находит здесь приют и всё необходимое. А потом идёт дальше. И никто не в праве интересоваться, кто он, откуда пришел и куда идёт. Если он сам не пожелает всё о себе рассказать.

— Ну, мы-то как раз никаких тайн не имеем, — бормочу я и замолкаю.

Хороший обычай. Он по крайней мере даёт мне возможность не изобретать какое-нибудь Загорье, откуда мы якобы пришли. Попробуйте объяснить этому отцу Сандро, откуда мы грядем, куда свой путь вершим. Я вижу, что Лена тоже насторожилась и внимательно смотрит на отца Сандро, стараясь пытливым взглядом проникнуть в глубокую тень капюшона. А отец Сандро, не обращая внимания на мои слова, вываливает из мешка на плаху груду рыбы и снимает со стены большой разделочный нож.

— Я не могу предложить вам мясной пищи, но скоро будет готова похлёбка и жареная рыба. Вон вёдра, сходите к колодцу за водой. И пусть кто-нибудь принесёт дрова, они у заграды, справа от входа. И разожгите очаг.

Всё ясно. Провизия наша, работа ваша. Всё справедливо. Мы отправляемся за водой и дровами, но тут неприятная мысль приходит мне в голову. Я возвращаюсь, но Лене, видимо, эта мысль тоже не даёт покоя, и она спрашивает:

— Отец Сандро, эту рыбу вы наловили в реке?

— Что ты, женщина! В этой реке даже лягушки и пиявки не водятся. В трёх старах отсюда есть озеро, и я там развожу рыбу.

Мы успокаиваемся, а отец Сандро берётся за нож и, чтобы лучше видеть, откидывает свой капюшон на плечи. Тут уж я успокаиваюсь окончательно. Ничего общего ни с отцом Такандой, ни со святым Могом, ни с Фарбером, которого нам показывала Кора. Отцу Сандро не более тридцати лет. У него вполне земное, человеческое, хотя и худощавое, можно сказать, аскетическое лицо. Но главное — глаза. Это обычные человеческие глаза. Смотрят они дружелюбно и даже немного весело. Этот человек явно не из числа «прорабов перестройки». Я облегченно вздыхаю и иду за дровами.

Через час отец Сандро приглашает нас к столу. Перед каждым из нас стоит большая глиняная миска с дымящейся ухой, густо посыпанной зеленью. Посередине стола — глиняные блюда с крупно порезанными кусками хлеба из муки грубого помола и такие же блюда с жареной рыбой. Кроме того, на столе стоят глиняные кувшины, один на двоих, и глиняные кружки. Отец Сандро встаёт во главе стола, скороговоркой читает молитву, из которой я ничего не могу уловить, кроме отдельных слов. Прочитав молитву, он благословляет трапезу знаком треугольника и первым садится за стол.

Мы следуем его примеру и приступаем к обеду. Уха у отца Сандро получилась неплохая. Я бы добавил в неё еще чуть-чуть соли и перчику. А так ничего, есть можно. Пиво, налитое в кувшины, на мой взгляд, чуть кисловато. Но что можно требовать от пива, приготовленного в этой обители каким-нибудь кустарным способом. Для той технологии, какая здесь возможна, пиво весьма и весьма недурственное.

Едва мы доедаем уху, как свет резко исчезает, словно солнце выключили. Но отец Сандро, видимо, знал, когда это произойдёт. Он запаливает в очаге лучину и зажигает ею плошки с маслом, заранее расставленные на столе.

Трапеза проходит в молчании. Даже когда мы управляемся с едой и наполняем кружки пивом, отец Сандро молчит. До меня доходит, что он ведёт себя так в соответствии с обычаями или уставом этой обители. Здесь не положено интересоваться путниками. Здесь только дают им кров и пищу. Надо брать инициативу в свои руки.

— Отец Сандро, вы давно живёте в этой обители?

— Четырнадцатый год.

— Значит, вы хорошо знаете эту местность и дороги?

— Знаю.

— Толя, уточни местонахождение зоны перехода. Надо выяснить, как нам туда добраться. Отец Сандро, есть ли возможность где-нибудь переправиться через реку? Мост, паром, брод, нам всё равно.

— А вы в самом деле хотите перебраться на тот берег?

В голосе отца Сандро слышатся удивление и тревога. С чего бы это? Анатолий показывает мне индикатор. В центре его обозначено место, где мы сейчас находимся. Из центра выходит луч, заканчивающийся в зоне нестабильного темпорального поля. Я прикидываю расстояние. Почти шестьдесят километров.

— Да, отец Сандро, не только желаем, но и непременно переправимся.

— Не знаю, братья мои, не знаю. Без особой нужды никто через эту реку не переправляется.

— Значит, такая вот у нас особая нужда.

— Что ж, если у вас такая особая нужда, я помогу вам переправиться. Но…

Отец Сандро с сомнением качает головой. Я жду продолжения, но он молчит. Отвернувшись от стола, Сандро шурует кочергой в очаге. Непрогоревшие угли разгораются с новой силой. Сандро собирает использованную посуду и пододвигает её к нашим женщинам.

— Помыть надо, — коротко говорит он и обращается к нам: — В конце коридора погреб. Пусть кто-нибудь принесёт еще пива.