Федор Волков

Федор пробыл около Елены Павловны не менее двух часов, погруженный в невеселые и противоречивые мысли. Больная за все это время ни разу не пошевелилась.

Федор осторожно вышел, побродил по парку, отыскивая Орлова. Нашел его во дворце, куда только что привезли арестованного императора. Тот был мрачен и заметно покачивался. Его поместили в большом зале, у двери которого поставили крепкие караулы. В полуоткрытую дверь было видно, как Петр бесцельно бродил из угла в угол, по временам останавливаясь и подолгу всматриваясь во все окна.

Федор вернулся в павильон и снова сел у постели больной. Из Петербурга подтягивались гвардейские полки. Елена Павловна, повидимому, не просыпалась; она лежала в том же положении, недвижимо, как мертвая, только тонкие ноздри еле заметно шевелились да на виске билась синеватая жилка. Федор сел и снова задумался.

— Индюк…

Федор поднял голову. Елена Павловна лежала с открытыми глазами и, насмешливо улыбаясь, смотрела на него.

— Ну, вот вы и изволили проснуться, государыня, — в свою очередь улыбнулся Федор.

Елена Павловна с недоумением огляделась вокруг, сделала слабую попытку подняться.

— Лежи, лежи, — сказал, наклонившись к ней Федор. Она обвила его шею руками.

— Ты со мной!.. Как это случилось? А у меня в голове молоты, молоты, молоты… И индюки… — Она заплакала: — Зачем они хотят нас разлучить, милый?

Федор успокаивал ее, нежно прижав ее голову к своей груди. Потом начал рассказывать о событиях в Петербурге. Увидел, что Елена Павловна плохо соображает и слабо реагирует на рассказ. Только при упоминании о попе, повторявшем бесчисленное число раз «гряди, голубице», Елена Павловна рассмеялась.

— Гряди, голубице… Гряди, голубец… — смеялась она. — Можно сказать: «Гряди, голубец!» Я хочу говорить: «Гряди, голубец»… А я сначала купалась, а потом воевала с индюками… Страшные… толстые, с красными гребешками… И все болбошат… Бл-бл-бл… Я отлично понимаю по-индюшиному.

В это время раздались неподалеку беспорядочные пушечные выстрелы и отдаленно раскаты «ура».

— У меня в голове пушки стреляют… — сказала с тоской Елена Павловна.

— Это не в голове, дорогая. Это действительно пушечная пальба. Должно быть, приветствуют прибытие императрицы.

— Неправда. Зачем вы меня обманываете? Это у меня в голове индюки болбошат… Гряди, голубице… Гряди, голубице… Гряди, голубице… голова моя… голова… Она распадается на маленькие частицы. Везде индюки…

Елена Павловна заметалась на постели. Федор напрасно прижимал ее пылающую голову к своей груди, пытаясь успокоить. Она вырывалась, царапалась, бессмысленно кричала:

— Гряди, голубице… Гряди, голубице…

Через час, когда кончился пароксизм и Елена Павловна снова впала в беспамятство, Федор Григорьевич с братом отвезли ее в чьей-то первой попавшейся карете в Петербург.

Ненужная жертва

Троепольские со дня своего приезда в Петербург все время проживали у Олсуфьевых, Шумский — у капитана Пассека. Остальную комедиантскую компанию разместили по частным квартирам.

Волковы привезли Елену Павловну в Петербург в беспамятстве, как раз в тот момент, когда Сумароков находился в комнате Троепольских и доказывал им необходимость введения смертной казни за преступления против искусств и словесности.

— Сие — самое ценное в жизни народов! Святотатцам, вроде клопа Сиверса, не должно давать ни малейшей пощады! — кричал он.

При виде бесчувственной Елены Павловны всплеснул руками и закрыл глаза.

Пока Татьяна Михайловна и обезумевшая от горя старуха Олсуфьева при помощи горничных укладывали Елену Павловну в постель, Сумароков в соседней комнате уткнулся лицом в угол. Смахивал набегавшие слезы и шептал, тыча пальцем в сторону мрачно шагавшего по комнате Федора Волкова, будто тот был причиной несчастья:

— Вот оно! Сие суть следствие одних и тех же причин… невинная жертва…

Неожиданно оживился, точно проснувшись, и закричал высоко и картаво:

— Да что же это мы, братец, торчим, как столбы на перекрестке? Лекарей надо! Всех, какие есть в этом несчастном городе!..

И стремительно вылетел из комнаты.

Явившийся через час Уилкс, осмотрев больную, только покачал головой. Вышел в залу, остановился посередине, точно забыв обо всех, и сосредоточенно принялся кусать большой палец.

— Сэр… сэр… — несколько раз окликнул его осторожно Сумароков. — Ну, что? Очень опасно? Вери… Вери…

— Very dangerous [90] , — кивнул головой англичанин, не меняя положения.

90

Очень опасно.

Целых семь дней Татьяна Михайловна почти не выходила из комнаты больной. Спала в кресле, не раздеваясь.

Елена Павловна то приходила в себя на несколько часов, то снова погружалась в забытье, иногда на полсуток. Временами казалось, что дело идет на поправку. Случалось, она совсем приходила в себя, просила есть, болтала с родными и друзьями, весело трунила над собой, над «манихвестом» Теплова, наделавшим ей столько хлопот. Посмеивалась над Федором Волковым, выступавшим от лица императрицы в роли «подателя всяческих блат и надежд». Озоровато подмигивала присутствующим, говоря:

— Посмотрим, сударь, как-то вы с «матушкой» оправдаете ваши неумеренные обещания. Несомненно одно: у вас с «матушкой» дело нечисто… Таня, ты присматривай за ними, покамест я валяюсь здесь лежебокой…

Все улыбались и проникались надеждой на выздоровление. Ухудшение обычно наступало внезапно. Елена Павловна обрывала шутку на полуслове, закрывала глаза и начинала метаться на подушках. За этим следовал бред, бессвязные речи, нервический хохот.

В городе шло ликование по случаю благополучного восшествия на престол «матери отечества». Гвардейцы опустошали кабаки и винные склады, горланили и дебоширили, пока не были призваны к порядку особым высочайшим указом.

В ночь на 6 июля Олсуфьевой было особенно плохо. Она металась и бредила, все время порываясь куда-то бежать. В доме никто не спал.

Под утро Елена Павловна забылась. Часов в восемь пришла в себя. Лежала спокойно, совсем обессилевшая. Около полудня больная снова забылась, спокойная и тихая, с просветленным лицом.

…Под окнами остановилась карета. Вбежали сильно взволнованные Сумароков и Григорий Волков.

Александр Петрович метался по комнате, теребя парик и издавая какие-то нечленораздельные восклицания. Григорий казался смущенным, избегал смотреть в глаза окружающим.