Фицджеральд

Уже через месяц после знакомства Фицджеральд решил сопроводить Шейлу в Чикаго, где она должна была участвовать в радиошоу с рассказом о голливудских звездах. Радиорассказ всем был хорош — если не считать британского акцента рассказчицы. То же, что планировалось как двухдневный «медовый месяц», обернулось сущим кошмаром. Началось с бутылки джина, прихваченной Скоттом в самолет, и, как у него издавна водилось, — с «неформального» общения с пассажирами, которым быстро напившийся «молодожен» не преминул сообщить, кто он такой, как знаменит и сколько зарабатывает. А также — коронный номер! — принялся допытываться у совершенно незнакомых людей, что собой представляют и чем занимаются они; подобного рода «вечер вопросов и ответов» затянулся: в конце 1930-х в Чикаго из Лос-Анджелеса летели часов двадцать, не меньше. В «Последнем магнате» Фицджеральд вполне узнаваемо набросал свой автопортрет в самолете: «Пьяный сел прямее, вид у него был жуткий, но черты проглядывали симпатичные…» За первой «порцией» спиртного последовало еще несколько: сначала под горячую руку Скотта попал спонсор Шейлы, который встретил ее в аэропорту, чтобы везти на радио. Спонсору, как видно, досталось крепко, и с Шейлой случилась истерика; будут истерики и в дальнейшем. Она каталась по полу в их номере и кричала: «Ты меня опозорил! Ненавижу тебя! Не хочу тебя больше видеть!» Когда же подруга пришла в себя и отбыла на радио, Скотт сначала пил в полном одиночестве, а потом — с уже известным нам редактором «Эсквайра» Арнольдом Гингричем. Отличный собутыльник, Гингрич был вдобавок еще и нужным знакомым: в конце 1930-х, как мы помним, большинство своих рассказов (семнадцать из двадцати трех) Фицджеральд печатает уже не в старом, добром «Пост», а в «Эсквайре». Когда Шейла вернулась в отель, «нужный» собутыльник куда-то подевался, Скотт же был мертвецки пьян, и пришлось менять билет на более поздний рейс: Фицджеральда, пока не протрезвеет, не пускали в здание аэропорта, и они с Шейлой вынуждены были пять часов просидеть в такси.

Начало было положено. После возвращения Шейла заявила было, что уезжает в Нью-Йорк к своему бывшему другу, однако Фицджеральд к такому повороту событий был готов. «Если к нему уедешь, меня здесь не будет, — заявил он подруге. — Я убью себя, если ты меня бросишь». Не бросила, сменила гнев на милость, а может быть, просто испугалась: а вдруг действительно убьет, чего не сделаешь в пьяном виде… А между тем чикагский эпизод был в их совместной жизни лишь «разминкой».

Еще две истории могли кончиться для отходчивой подруги куда хуже. Обе связаны с огнестрельным оружием. В первый раз это было в апреле 1939 года, Шейла обнаружила у Скотта в ящике стола пистолет, отказалась ему его вернуть, он в пьяном бешенстве пистолет у нее вырвал и вдобавок ее избил (как он бивал некогда Зельду), за что получил: «Забирай свой пистолет! Можешь себя застрелить, мне плевать, ты все равно ни на что не годен! Не за тем я столько лет выбиралась из канавы, чтобы тратить себя на такую пьянь, как ты!» На следующий день, немного успокоившись, Шейла позвонила ему, и секретарша Скотта Фрэнсис Кролл ледяным тоном сообщила, что Скотт уехал на Восточное побережье к жене и вернется не раньше, чем через две недели.

Во второй раз Скотт (пренебрегая советами врача) снова напился, да еще зазвал домой каких-то пьяных забулдыг, которых подобрал где-то на улице, и стал раздавать им свою одежду. Шейла, вторично показав зубки, выставила незваных гостей за дверь. Этого Скотт — да еще в пьяном угаре — простить подруге никак не мог. «Ты оскорбила меня, нагрубив моим друзьям!» — заявил он и, дабы слово не расходилось с делом, в сердцах швырнул об стену кастрюлю с томатным супом, закричал, что Шейлу застрелит, и, ударив подвернувшуюся под руку (точнее — под ногу) служанку, бросился искать пистолет. По счастью, его не нашел: после первого инцидента пистолет был Шейлой и секретаршей надежно припрятан. Шейла вызвала полицию, Скотт было утихомирился, но не прошло и нескольких дней, как он, в очередной раз напившись, проник в квартиру подруги и выкрал у нее свой же подарок — чернобурку, которую… в скором времени переподарил Скотти. Чего не сделаешь с пьяных глаз! Кончилось всё очередным замирением: Фрэнсис Кролл написала Шейле, что мистер Фицджеральд «сожалеет о случившемся» и желает возместить убытки, а если мисс Шейла Грэм сочтет необходимым, готов покинуть Голливуд. И «моральный урон» Скотт возместил, чем унизил подругу вторично: в качестве компенсации за то, что дал волю рукам, выписал ей чек на две тысячи долларов — «словно хотел со мной расплатиться», — прокомментировала этот эпизод в своих мемуарах Шейла, что, впрочем, не помешало ей деньги взять.

Боевые действия перемежались периодами «мирного сосуществования». Мы уже говорили: когда Скотт не пил, не было человека обаятельнее, отзывчивее, остроумнее. Любовники, сидя на балконе, подолгу говорили о кино, об общих знакомых и даже о политике: летом 1940 года англичанам приходилось нелегко, и Фицджеральд считал, что против вермахта и люфтваффе у соотечественников Шейлы шансов немного, Шейла же, истинная патриотка, возражала: «Во-первых, ты не знаешь англичан. А во-вторых, ты их не любишь». Скотт занимался не только политпросветом любимой женщины, но и ее эстетическим воспитанием. Давал Шейле, девушке не больно-то образованной, читать то, что любил сам: Диккенса, Теккерея, Драйзера, Конрада, а также Шпенглера [87] и даже Маркса. Последних двух авторов Шейла читала, надо полагать, исключительно из беззаветной любви к своему просветителю. Многое читали вместе, Китса, к примеру, или «Жизнеописания» Плутарха. И не только вместе читали, но и писали: принялись сочинять пьесу, написали пролог и два акта и бросили. К литературным опытам Шейлы (в отличие от литературных опытов Зельды) Скотт относился вполне благосклонно: читал написанные ею рассказы, похваливал, подбадривал, давал советы, правил. Каждый вечер читал Шейле вслух из написанного им за день, будь то очередной сценарий, или рассказ из цикла «Истории Пэта Хобби», или «Последний магнат».

87

Освальд Шпенглер (1880–1936) — немецкий философ-идеалист, теоретик культуры, представитель философии жизни.

Последний — 1940-й — год Скотт под благотворным влиянием Шейлы ведет размеренную, правильную, здоровую жизнь. Не скандалит, не сквернословит. Не только не распускает руки, но не отпускает Шейлу от себя ни на шаг; извелся, когда она всего один раз и всего-то на пару дней «позволила себе» слетать в Даллас на премьеру «Человека с Запада», фильма с ее приятелем Гэри Купером в главной роли. Пьет исключительно какао — спиртное Фицджеральду категорически запрещено. Купается в океане, играет в пинг-понг, летом 1940 года совершил вместе с Шейлой две далекие поездки: в Монтеррей и в Сан-Франциско и по дороге «побил» рекорд скорости: больше 20–25 миль в час не ехал. Ходит в кино и изредка в гости — как правило, только к ближайшим друзьям: Дороти Паркер, Роберту Бенчли, Эдди Майеру. Зельде пишет исправно — раз в неделю, не реже, однако в Монтгомери и в «Хайленд» больше не ездит. Во-первых, нет потребности — последняя их совместная поездка на Кубу лишний раз подтвердила: лучше мужу и жене переписываться. Во-вторых, отношения с Шейлой нормализовались и встречаться в пику ей с Зельдой нет смысла. И в-третьих, нет лишних денег — наскрести бы ежемесячные 30 долларов для Скотти, которая проводит теперь каникулы не с отцом в Лос-Анджелесе, как в предыдущие годы, а с Оберами в Балтиморе. Лишних денег нет, но в ресторане, как истинный кавалер, он всегда за Шейлу платит; впрочем, время дорогих ресторанов тоже позади.

Правильная, здоровая жизнь, которую ведет Скотт в 1940 году, объясняется отнюдь не только благотворным воздействием Шейлы: он уже не тот, вести прежнюю разгульную жизнь у него попросту нет сил. Сил и здоровья.

Глава семнадцатая БЕДНЯГА ФИЦДЖЕРАЛЬД

С осени 1940 года чувствует себя неважно и к себе, чего раньше никогда не было, постоянно прислушивается. И присматривается. Шейла часто ловит отрешенный взгляд Скотта, направленный куда-то в угол. Как не вспомнить конец одного из последних его рассказов «Трудный больной»: «Он смотрел в угол, куда швырнул бутылку вчера вечером. Сестра… боялась хотя бы слегка повернуть голову в тот угол, потому что знала — там, куда он смотрит, стоит смерть» [88] .

88

Перевод О. Сороки.

Похудел, лицо серое, осунувшееся. Спит на сильном снотворном, по нескольку раз за ночь приходится менять простыни — профузно потеет, уверяет, что из-за туберкулеза. Курит по-прежнему много, но с джином и даже с пивом «завязал». Пить регулярно бросил давно, еще в конце 1939-го, после очередного — и последнего — скандала с Шейлой.

Сердце, однако, отказывает. В черновиках «Последнего магната» находим запись: «В шесть вечера посмотрел на себя в зеркало. Похож на покойника». В конце ноября, когда он зашел за сигаретами в лавку Шваба, с ним случился первый сердечный приступ. Сказал потом Шейле: «Представляешь, чуть не упал в обморок, у меня перед глазами все поплыло». Испугался — кажется, впервые в жизни, лег в постель, 7 декабря написал Скотти: «Надо бы больше о себе заботиться». Врач прописал постельный режим на полтора месяца. Не послушался, постельный режим сам себе отменил, правда, переехал к Шейле: она жила на первом этаже, к себе же в квартиру он должен был подниматься по лестнице на третий этаж.

Спустя две недели, в ночь на 20 декабря, спал плохо, еще хуже, чем обыкновенно, — никак не писалась глава романа, где Стар встречается с коммунистом Бриммером. Днем, однако, повеселел и сообщил Шейле, когда та вернулась со студии: «Книжка получается отличная, детка! Может, удастся на ней как следует заработать, и тогда уедем с тобой из Голливуда». Вечером же, после премьеры фильма «Это называется любовью», с ним случился второй приступ, и намного сильнее первого. Боль за грудиной была такая, что он едва устоял на ногах и Шейле пришлось взять его под руку. Остановился, раздышался и с трудом проговорил: «Чувствую себя гнусно… точно так же, как в ноябре… в „Швабе“. Как бы не подумали, что я пьян…»

И все же конец наступает неожиданно. Ночь после второго приступа проходит спокойно, снотворное на этот раз подействовало быстро; когда Шейла, прежде чем лечь, зашла к нему в комнату его проведать, сквозь сон сказал ей: «Иди спать. Я в полном порядке». Наутро долго нежился в постели, дремал, встал только после полудня, выпил кофе, продиктовал Шейле письмо дочери: Шейла посылала Скотти очередную посылку с вещами — подарок на Рождество. Потом пересел в кресло и в ожидании врача раскрыл принстонский еженедельник «Принстон эламнай уикли» с результатами футбольного матча. Внезапно вскочил, судорожно ухватился рукой за каминную полку — и упал. Шейла в это время слушала у себя в комнате музыку; услышав шум, бросилась в соседнюю квартиру за владельцем дома, тот спустился к Шейле, пощупал Скотту пульс и изрек короткое: «Мертв».

На смерть отца Скотти отреагировала несколько неожиданно: потребовала подробностей, а потом заявила, что бросит «Вассар» и пойдет работать. Шейле стоило немалых трудов ее отговорить. «Не вздумай. Твой отец больше всего на свете хотел, чтобы ты окончила колледж». Этот аргумент подействовал.

Скотт ушел из жизни почти в полном соответствии с собственной формулой: «Пьяница в 20 лет, развалина в 30, труп в 40». «Голливудский репортер» отозвался на смерть штатного (в недалеком прошлом) сценариста «МГМ» всего несколькими дежурными фразами. В свое время Фицджеральд шутил, что среди критических отзывов на свои произведения не хватает, пожалуй, только некролога. Некролог, впрочем, имелся: заключительный абзац очерка Скотта, посвященного Рингу Ларднеру, вполне мог сойти за некролог самому Скотту. «Умер замечательный американец, прекрасный американец. Не надо погребальным пышнословием превращать его в того, кем он не был; лучше подойдем поближе и вглядимся в этот тонкий лик, изборожденный следами такой тоски, которую, быть может, мы еще не подготовлены понять».

Прежде чем перевезти тело в Балтимор, его продержали сутки в морге на Вашингтонском бульваре — и тоже в соответствии с черным юмором покойного писателя: «Трупу дали 24 часа на то, чтобы покинуть город». Поместили тело не в часовне, а в задней комнате с табличкой «Комната Уильяма Вордсворта»; сотрудник похоронного бюро был, как видно, человеком начитанным и счел, что умершему писателю в комнате Вордсворта — самое место. Пришедшие в морг проститься с Фицджеральдом обратили внимание на странный контраст: на голове у покойника не было ни одного седого волоса, зато руки — как у больного, дряхлого старика. «Нельзя было не заметить его рук, — вспоминал писатель Фрэнк Скалли, — худые, дряблые, покрыты пигментными пятнами — сразу видно, что он страдал и умер стариком». А старая боевая подруга Дороти Паркер повторила то же, что на похоронах Гэтсби сказал похожий на филина человек в очках: «Бедный сукин сын!» [89]

89

В переводе Е. Калашниковой — «Бедняга».