Флакон чувств

Официант с рыжими волосами, что закрученными локонами тянулись во все стороны и покачивались во время ходьбы, а походка у него была какая-то пружинящая, оперативно подплыл к столику с блокнотом и тоненьким меню в руках:

– Добрый вечер.

Он протянул меню – Эдмунд к нему даже не притронулся: его взгляд перебегал с одной головы на другую, ища копну темно-рыжих волос. Тогда официант разместил меню на краю столика.

– Уже знаете, что хотите?

– Извините, а можете позвать вон ту вот девушку?

Эдмунд робко указал пальцем, согнув руку в локте и максимально прижимая ее к груди, а не вытянув ее во всю длину.

– Не понимаю, о ком вы.

– Вон, видите, девушка с темно-рыжими волосами что-то в блокнотик чирикает. Позовите ее.

– Извините, вы не хотите, чтобы я вас обслуживал?

– Просто позовите ту девушку.

– Но почему? – Недопонимание разъедало его лицо ржавчиной. Чем больше запутывался официант в паутине неосознаваемого, тем сильнее ему хотелось разобраться в том, что не устраивает гостя, и, не получая ответа, ранимая натура настырнее разыгрывала мелодраму, которой и быть не должно было, и которая, омрачая настроение, не оставляла проблесков для дальнейшего вечера, готовясь обглодать его до костей.

– Просто позовите ту официантку. Без всяких вопросов, – теряя терпение, настаивал Эдмунд, перед лицом очаровательницы который чувствовал, как пробивается уверенность в груди.

– Как вам угодно, мистер.

Глубоко оскорбленный молодой человек доведенным до изысканности омерзением схватил меню, чтобы быстро убраться гордой походкой, не признающей поражения, от гостя.

Эдмунд ждал, следил. Вот девушка захлопнула блокнот, пропала из вида – скрылась среди посторонних тел. Он заметался – мизерная уверенность вытекала из продырявленного сосуда, камни одиночества, падая на дно, с насмешкой вытесняли ее, набрасывая нити влияния на живое существо.

– Добрый вечер, – голос откуда-то из-за спины. Особо нежный, в чем подыграла измотавшая тело тоска по человеку.

Сорвавшись с цепи, он повернул голову: это она! она! Каждая клеточка хрупкого тела заликовала! Внезапно возникшее счастье переливалось через края, его было настолько много, что можно было бы без жалости пуститься разбрасывать им: им утолили бы жажду миллиарды живых душ! И даже неживые камешки, если бы на них капнуло бы чуть-чуть того счастья, от эйфории пустили бы трещины-улыбки эйфории, пуская неодушевленное счастье дальше по цепочки: к облакам, ручьям, машинам, домам, бумагам…

– Добрый…

Растерялся, что-то то ли сжало грудь, перехватив дыхание, и тем самым не давало вырваться словам наружу, то ли язык онемел и губы, не желая выпустить уродливый животный звук, не разжимались.

– Вы Эдмунд, я вас запомнила.

– А вы Дарсия. Теперь я ничто не упускаю.

Она стояла перед ним с выставленной вперед левой ногой, правая рука упиралась в бок, левая – держала блокнот с ручкой, глаза сощурились, нетерпеливо ожидая дальнейшего. Эдмунда словно по лбу стукнуло:

– Присаживайтесь.

Ее впалые щеки наполнились краской, как внезапно наполняется засохшее озеро водой. Голова – этот темно-рыжий островок – склонилась вниз, один локон выбился из общего потока, по касательной потянулся по щеке.

– Работа не позволяет. Я и стоять-то тут не должна.

Она раскрыла блокнот, будто что-то записывает, будто обязанности официантки тянутся своим чередом…

– Почему вы не звонили? Я ведь ждала.

– Я приходил сюда вчера, спрашивал вас, но не застал. А бумажку, кажется, потерял.

Она беззвучно и коротко посмеялась, скрывая смех тыльной стороной запястья.

– Мне сказали, что меня разыскивал какой-то молодой человек, я и подумать не могла, что это были вы.

– Вы свободны сегодня вечером?

– После смены да, а еще завтра у меня выходной.

– Я вас подожду.

– Вам придется долго ждать.

– Сколько же?

– У меня нет часов.

– И у меня.

– Наверное, около двух. Во всяком случае, когда я последний раз смотрела на часы, часовая стрелка висела около восьми.

– Я подожду вас тут.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Какой же рыцарский поступок, – усмехнулась та и тут же огляделась по сторонам. За одним из столиков, что обслуживала она, мужчина от нетерпения покусывал губы и почесывал пальцы, пристально уставившись на официантку. Дарсия тут же перехватила недовольный взгляд и заторопилась. – Только вот вам придется заказать хоть что-нибудь.

– Кофе, на ваш выбор.

– Хорошо.

Она что-то наскоро чирикнула в блокноте и резко развернулась на тонких, обтянутых в черный ногах, что навязывали вопрос: как они выдерживают такое тело, кажущееся внешне хрупким, аккуратным, воздушно легким, но, на самом деле, до отказа набитым органами, окутанными мощными мышцами и сухожилиями? Романтика разбивается и задыхается в собственной рвоте, когда мысленно разбираешь человека по составляющим деталькам.

Эти два часа растягивались невыносимо долго, и факт отсутствия часов лишь отягощал участь. Сколько прошло и сколько еще осталось? Эдмунд только и ерзал на стуле, заглядывал каждому в рот, когда кто-то собирался откусить кусочек пирожного или булочки, и со стороны он, Флоренс, выглядел так жалко, так убого: он будто выклянчивал подачки в виде крошки сладкого, или глотка кофе. Одна лишь Дарсия, появляющаяся в поле его зрения, поднимала Флоренса из состояния неживого: она действовала на него, как солнце на цветы. Видя девушку, Эдмунд буквально расцветал, облачался в пестрые краски, которые тускнели, когда та вновь уходила, и эта игра неосознанно доставляла удовольствие, когда нагнанная боль утихала, давала передышку…

К нему дважды с явным нежеланием и скрытым отвращением подбирался официант: первый раз с просьбой расплатиться, второй – с отчаянно-уверенной попыткой продать десерт, отчего Эдмунд бездумно забарабанил “нет-нет”. Флоренс буквально слился со стулом. Он мог бы уйти, убежать, навсегда забыть о кафе, но девушка… Нервные движения его отражали оседающий в подсознании страх, словно сейчас опять подкрадутся, примутся одурять голову, пихать в руки барахло, заставлять подчиниться, отбирать деньги…

Конец ознакомительного фрагмента.