Флирт

— Ах, эти модные перчатки, — смеялась Лина, — их ни за что, ни за что не наденешь без помощи.

На катке, он, стоя на одном колене, держал в руках её маленькую ножку, долго, аккуратно подвязывал ей конёк и под предлогом осмотреть правильно ли сидит сапог, серьёзно проводил рукою по пуговицам кончавшимся под коленом. На балу, в вальсе, он прижимал её к своей груди и, опустив глаза, ясно видел две розовые волны, трепетавшие от бессознательной страсти, навеянной музыкой, душной атмосферой, пропитанной духами и близким интимным прикосновением мужчины. По окончании спектакля или бала, он, с видом корректного кавалера, подавал её sortie de bal и ловко, незаметно обнимал её в последний раз. А в ложе, когда нельзя говорить громко, сидя за Линой, он наклонялся к её плечу и говорил ей с самым безукоризненно светским видом фразы по смыслу пустые, но полные растлевающего яда по тону и тому значению, которое придавало им горячее дыхание, близость румяных губ, белокурых усов, почти щекотавших её щеку. В этот день, когда уезжал Михаил Николаевич, Лина сказала Ваве, обращаясь, по тайному смыслу, к её брату:

— Я надеюсь, мне не дадут скучать без мужа, мы будем часто видеться?

Вавочка рассыпалась в разных проектах, но Танеев только молча поклонился, и вот прошло уже три дня, он не был ни разу. Бросив Бодлера, Лина перешла к роялю и сыграла тот последний вальс, который они танцевали вместе. Затем она нервно захлопнула крышку рояля и легла на кушетку. Из корзины жасминов, приютившихся недалеко на столике, шёл одуряющий аромат, тишина в доме стояла мёртвая, только в камине чуть-чуть потрескивали догоравшие угли — и все обрывки музыки, поэзии, разговоров о любви и томлении невысказанного желания, весь светский нездоровый угар, среди которого она жила последнее время, обступил её; всё, как туманные грёзы, надвинулось на неё, и она лежала едва дыша, лицо её горело, грудь подымалась неровно, длинные опущенные ресницы вздрагивали, и вдруг сердце Лины замерло, в передней резко и коротко звякнул колокольчик. Послышались заглушённые шаги Вари, щёлкнула дверь, и по залу раздались знакомые, лёгкие, торопливые шаги. Лина закрыла глаза и лежала не шевелясь. В уме её блеснула лукавая ребячья мысль: «Что он скажет, когда увидит меня спящей?»

Он ничего не сказал. Две сильные руки охватили её стан, горячие губы жадными поцелуями закрыли рот, и глаза её встретились в упор с потемневшими от страсти властными серыми глазами. Лина рванулась, она хотела кричать и вдруг с тихим, сдавленным рыданием обвилась сама руками вокруг его шеи.

— «Il y a un Dieu pour les voleurs, et pour les officiers»… [10] — говорил смеясь Танеев. — В прихожей меня встретила Варя и сказала, что у Анны Григорьевны такая мигрень, что она ей каждые пять минут ставит горячие компрессы. Я объявил, что сам запру за собою дверь, и чтобы она и не говорила старой барыне, кто приходил — и вот… Но вы плачете? — Лина, mon ador'ee [11] , о чём? — Никогда не надо думать о том, что случилось. Прошедшее, как и будущее, не принадлежит человеку — одно уже — другое еще не в его власти, и этому надо покориться. Вы всё плачете? Вы отравите мне моё прощание, — без ваших слёз я унёс бы об вас самое поэтическое, самое чудное воспоминание. — Я пришёл собственно проститься.

10

Бог существует для воров, а для офицеров… — фр.

11

моя обожаемая — фр.

— Проститься? — Лина села на кушетку и широко открыла глаза.

— Да разве Вава не говорила вам? — Quelle tЙte de linote? Я переведён в Варшаву и сегодня, — он вынул часы, — да, через час, я буду уже катить с экстренным поездом в свой новый полк.

— Вы уезжаете! Зачем же, зачем же? Как же я посмотрю теперь в глаза мужу? — Я думала, вы любите меня. Вы не знаете, не имеете понятия, как добр Michel, как он меня любит; если я сознаюсь ему, если вы скажете ему, что любите меня, — вы знаете, он отстранится, он всё, всё сделает, чтобы дать мне свободу.

— Vous ^etes un enfant… [12] Вы бредите, — он взял руку Лины и стал целовать её ладонь. — Не мучьте себя и не тревожьте, мы оба отдали долг нашей молодости и охватившей нас страсти, никто никогда этого не узнает: я — порядочный человек, а вы — забудьте, думайте, что «то был сон». — Я перевожусь в Варшаву потому, что женюсь на дочери полкового командира N. Всё это я хотел сказать вам, но… увидел вас и… Mon Dieu [13] , мне осталось juste le temps de courir [14] .

12

Вы сущий ребенок — фр.

13

Мой Бог — фр.

14

здесь: времени в обрез — фр.

Он быстро встал, корректно низко поклонился Лине и тяжёлая портьера упала за ним.

На другое утро Анна Григорьевна, ещё не совсем оправившаяся от вчерашнего нездоровья, заметила бледность и убитый вид Лины.

— Что с тобою, Линочик, ты чего?

Умная старуха встревожилась.

— Ты вчера выезжала куда-нибудь?

— Я, нет, maman, весь день была дома.

— Кто у тебя был вчера вечером?

— У меня, вечером? — Лина побледнела и ресницы её задрожали. — Ах да, Танеев, он приезжал проститься, уезжает куда-то… в Варшаву, — и, едва проговорив эти слова, она вышла из комнаты…

Анна Григорьевна посмотрела ей вслед и только печально покачала головой. Никогда не ждала она для своего сына счастья от этого брака, но против его любви и настойчивости она не могла ничего, а потому покорилась и жила даже с ними, не вмешиваясь, однако, ничем в их жизнь. Тем не менее, теперь, она решилась наблюдать.

Через час она тихо вошла в комнату Лины, та сидела за письменным столом, но не писала, а сидела над пустою бумагой и плакала. — Сто раз решалась Лина написать мужу, умолять его ускорить приезд, и не решилась. С того вечера, — с той ночи, которую молодая женщина провела без сна, она всё думала, искала и не находила выхода из своего ужасного положения.

«Взял без слова любви и ласки, без обмана даже, не расточая заведомо лживых клятв и уверений, взял, не обещая даже завтрашнего дня. Гадость, гадость какая!» Щёки её горели как от пощёчин. Да можно кинуться в ноги мужу и признаться, что любишь другого и что любила, — можно молить его, бывшего и отцом её и мужем, не только о прощении, но даже о помощи, но нельзя сказать ему: «Не трогай меня, я пала, — не из любви, не захваченная чужою страстью, а потому, что постепенно развращала свой ум и сердце чтением, флиртом, этой наглой, светской игрой „в дозволенное сладострастие“». А между тем, она более не жила, обида, горечь, стыд снедали её, она жаждала кинуться в объятия мужа и там с рыданием вылить всё, всё накопившееся в груди.

Михаил Николаевич приехал. Он думал, что Лина больна, а в тайне её неровность, радость и слёзы — бледность и то, как она отстраняла его от близости… заставили его надеяться на исполнение заветной мечты стать отцом. Анна Григорьевна нить за нитью, из слов, намёков и слёз Лины почти знала правду, — она видела, что Лине нужен только толчок, чтобы произвести взрыв, она поняла, что рано или поздно по поводу чего бы то ни было Лина не выдержит и откроется мужу. Анна Григорьевна решила ускорить развязку и потому бросила так смутившую Лину фразу «надо признаться».

В тот же день вечером Лина встала первая из-за вечернего стола.

— Bonne nuit, maman [15] , - она поцеловала руку свекрови.

Михаил Николаевич встал за нею.

— Я проведу тебя.

Он провёл её до спальни, но тут она остановила его.

— Мне нездоровится…

— Позволь мне, — муж нагнулся к её лицу и нежно поцеловал завитки её волос, тёмные глазки и, скользя по щеке, тихонько завладел губами. — Позволь мне, — шептал он, прерывая слова поцелуями, — раздеть тебя, уложить в кровать и, как прежде, когда ты была маленькая, посидеть у тебя, пока ты не заснёшь.

15

Спокойной ночи, мама — фр.

«Ах, не всё ли равно когда сказать, — ныло на сердце молодой женщины, — сегодня ли, завтра ли, всё равно я не в силах тянуть, лгать», — и, побледнев, отстранив от себя мужа, она хотела сказать ему: «Хорошо, войди».

Но в ту минуту Анна Григорьевна подошла к ним.

— У Лины весь день лихорадка, посмотри, — она вложила в руку Михаила Николаевича совершенно холодную руку Лины, — и лицо то горит, то бледнеет. Иди, Michele, к себе, я побуду с Линой и дам ей хины.

Она приподняла портьеру, тихонько толкнула Лину в её комнату и на минуту отвела в сторону сына.