Флорентийка

Девушка мечтала, стоя у окна и любуясь открывающимся из него видом на сад, террасами сбегающий вниз. Подобно серо-розовому ковру Флоренция расстилалась у подножия сохранявшегося со времен этрусков и римлян акрополя, на котором и расположилось современное Фьезоле. Но от былого величия здесь остались лишь полуразрушенные стены да развалины театра. Остатки древних сооружений сохранились во всех садах, а садов в округе было множество. Ведь, перестав играть роль крепости, Фьезоле благодаря живописному ландшафту стало излюбленным местом для строительства загородных вилл.

Даже сейчас, в начале февраля, хотя сады еще не цвели, пейзаж сохранял свое очарование: мягкие очертания холмов, подчеркнутые стройными свечами кипарисов и тисов, приглушенные краски земли, серебристая крона оливковых деревьев, чьи скрюченные корни укрепляли низенькие ограды, сложенные из рыжеватых камней, изысканная архитектура нескольких патрицианских усадеб, маленькая деревенская площадь, на которой удивительным образом уживались старенький романский собор с зубчатой колокольней и изящный современный дворец.

Предвещая ветреный день, пламенел закат. Последние лучи солнца освещали крышу стоящего на вершине холма францисканского монастыря. В его стенах хранились мощи святого Антонина, которого почитала вся Флоренция. Как только стемнеет, почтенный настоятель обвенчает Филиппа и Фьору в монастырской часовне.

Еще утром Селонже вместе с оруженосцем Матье де Прамом, взявшим на себя роль свидетеля жениха, в сопровождении эскорта окончательно покинули Флоренцию, выехав из городских ворот. Извилистая дорога привела их к вилле Бельтрами. Всадники спешились и прошли в людскую, где им предстояло пробыть до отъезда, намеченного на раннее утро следующего дня. Только два дворянина направились в господский дом.

Фьора не знала о том, что в сундуке ее отца уже лежит заемное письмо на сто тысяч золотых флоринов, подлежащее оплате аугсбургскими банкирами Фуггерами. Ее приданое было поистине королевским…

Долго еще девушка стояла у окна, наблюдая, как угасает день и тьма понемногу скрывает от глаз живописный пейзаж. Остались видны лишь огни на крепостных стенах, которые перемигивались с зажегшимися в небе звездами. Наступившая вдруг ночь как бы задернула своим пологом счастливые дни беззаботного детства. Завтра свет нового дня увидит другая, преображенная таинственной магией любви Фьора.

Как и большинство ее современниц, Фьора знала, что вовсе не церковное благословение превращает девушку в женщину. Для этого необходимы супружеские отношения, слияние двух тел, которое может поначалу оказаться очень болезненным, особенно если любовный акт совершается грубо. Фьора поняла это из рассказов о недавнем разграблении, которому подвергли Вольтерру и Прато флорентийские наемники. Но девушка не ожидала ничего подобного со стороны человека, который ее любил и которому она готова была с радостью ответить на любовь. Ведь он сумел завоевать ее одним лишь поцелуем.

Бесшумное появление Леонарды вывело Фьору из задумчивости. Воспитательница принесла с собой покрывало и шуршащую накидку с капюшоном, которая полностью скрыла блестящее белое платье.

– Пора! – сказала она. – Идемте! Нас ждут…

Внезапно она взяла Фьору за плечи и нежно поцеловала:

– Надеюсь, что вы будете счастливы, моя голубка, и счастливы надолго.

– Я никогда еще не чувствовала себя такой счастливой! – совершенно искренне сказала Фьора. – Ведь у мессира Филиппа есть все для того, чтобы сделать свою жену счастливой!

– Разумеется, но он солдат, и этим все сказано. Вам суждены долгие разлуки…

– Тем горячее будут наши встречи! А теперь пора! Ведь нас ждут.

Леонарда ничего не ответила и лишь распахнула дверь перед этим так хорошо, казалось бы, знакомым ей ребенком, который теперь менялся прямо на глазах. Решительно, предстоящее бракосочетание нравилось ей все меньше и меньше, но не в ее силах повернуть события вспять.

Под портиком у входа стояли в ожидании четыре одетые в черное фигуры: Бельтрами, Филипп, его приятель Прам и нотариус Буенавентура. Когда женщины подошли, Бельтрами взял Фьору за руку и повел ее по погруженному в сумерки саду к воротам. Ночь оказалась достаточно светлой, чтобы передвигаться, не боясь подвернуть ногу. Поэтому было решено не брать с собой факелов.

Добравшись до границы усадьбы, путники свернули на тропинку, поднимавшуюся к монастырю. Сюда не доносилось ни звука. Окрестные поля были безмолвны, казалось, они затаили дыхание и к чему-то настороженно прислушиваются. Не пролетали птицы, не лаяли собаки, не шуршали в траве мыши. Скрытые под темными плащами фигуры были похожи на вереницу призраков… Фьора двигалась как будто во сне…

Как во сне она увидела дверь, отворившуюся в маленькую часовенку, освещенную лишь толстой свечой в серебряном подсвечнике, поставленном на пол, да двумя маленькими свечками по обе стороны от алтаря. О торжественности момента свидетельствовали только красивые священные сосуды из серебра да расшитая золотом риза священника, блестевшая ярче, чем платье невесты.

Словно во сне Фьора наблюдала, как совершается обряд, протягивала руку, чтобы Филипп надел ей на палец массивное золотое кольцо. Тишину, окутавшую монастырь, нарушали лишь слова священника да всхлипывания Леонарды, которая не смогла сдержать слез.

Ощущение реальности происходящего вернулось к Фьоре только дома, куда довел ее из церкви Филипп. Она окончательно пришла в себя, увидев прямо перед собой искаженное страданием лицо Франческо Бельтрами, когда по привычке подставила ему лоб для поцелуя, прежде чем в сопровождении Леонарды и Хатун подняться в спальню, приготовленную для первой брачной ночи…

Смертельно побледневшее лицо Бельтрами напоминало лицо мученика: настала минута, когда дочь покидает его не для того, чтобы, как обычно, подняться в свою девичью спальню, а чтобы разделить ложе с мужчиной. Но какие физические мучения могли сравниться с душевными муками? К чувству унижения, вызванному необходимостью уступить шантажу, прибавилась жгучая ревность. Внезапно Франческо захотелось убить соблазнителя, которому понадобилось лишь мгновение, чтобы покорить сердце Фьоры, и который, как хозяин, войдет теперь в ее спальню и завладеет ее телом…

Будучи по природе человеком честным, Бельтрами не мог не спросить самого себя: все ли отцы в подобных обстоятельствах испытывают такое чувство невыносимой утраты, такую мучительную боль? Вспоминая свадьбы, на которых ему довелось присутствовать, он вынужден был ответить отрицательно. Франческо устыдился своих мыслей, образов, рожденных воспаленным воображением. Если бы Фьора была его родной дочерью, он бы не знал подобных мучений. Но между ними не существует кровного родства, поэтому он и ведет себя, как мужчина, у которого отняли любимую женщину. Ему вдруг показалось, что он во второй раз теряет Марию…