Фонтан

Голова гудит.

Тело гудит.

Фантомные ноги гудят.

За окном гудит клаксон.

— Прибыл лимузин, чтобы отвезти вас на съемку, сэр. Еще раз поздравляю с юбилеем.

Робардс выдыхает.

?

Мия возвращается из главной спальни.

«Где главная спальня?» — задумывается Росс. Он путает планировку чикагского лофта с другим лофтом в том, другом, городе.

Мия выкатывает большой чемодан. Направляется к двери.

— Сегодня наша годовщина, Мия. Тридцать лет.

— Это твоя годовщина. И не тридцать, а двадцать семь.

— Тридцать, если считать первую выставку, — говорит он.

— Конечно, Росс. Ты прав.

И тут Робардс понимает, что скажет это, потому что должен. Он очень обязан Мии этим жестом. Потому что таков сценарий. И когда они снова просмотрят стенограмму, он может тыкнуть в это место пальцем и сказать: «Я говорил». И она не сможет обвинить его в обратном.

Снова гудит клаксон.

— Сэр, лимузин прибыл. Мы ждем.

И Робардс хриплым шепотом произносит:

— Я не смогу без тебя жить.

?

Мия останавливается, но не оборачивается. У нее на шее и плечах видны лоскуты пересаженной кожи. Мелодрама, сведение двух уникальных личностей к этому — к этому! — вызывает у нее отвращение. Единственный вариант — хлопнуть дверью или просто закрыть ее. Она тихо выходит, оставляя дверь открытой. И через обожженное напалмом плечо бросает:

— Нет. Сможешь.

Кармическая полиция {45}

Они входят в торговый центр не пряча оружие. Держа его дулом вниз. Но они нашли время, чтобы выкрасить наконечники ярко-оранжевой краской, так что большинство людей сочтет эти стволы игрушками, а немногие энтузиасты — пейнтбольными маркерами. Энтузиасты, которые никогда не выкрасили бы наконечники стволов в оранжевый цвет, ведь пейнтбольные маркеры — не игрушки. Охранники не обращают на них внимания. Они слишком заняты: наблюдают за камерами и прожекторами. Идут съемки специального выпуска «Вы сможете», посвященного тридцатилетию деятельности Росса Робардса. Они слишком заняты: показывают на зеркала, расписанные в предыдущие сезоны. Очень просто. Очень легко. Позвольте, я вам покажу. Для затравки Робардс начинает с классической картины на зеркале: безмятежный закат и деревянный домик у пруда со «счастливой голодной форелью».

Би хмурится. Картина, к которой приступает Робардс, — это, по сути, картина Би 1983 года; основа успеха Робардса. Тот же цвет. Композиция. Для разнообразия кое-что заменено: вместо фонтана домик. Вместо водопада роща. Вместо ручья пруд. Би пылает негодованием.

Робардс дирижирует хором увлеченных, скучающих или любопытствующих посетителей торгового центра: «Счастливая голодная форель».

Кувалда хмурится.

— Форель обитает в реках, — бормочет она себе под нос.

— Все вместе, — командует Робардс. Он под кайфом, но держится молодцом.

И все дружно поют: «Счастливая. Голодная. Форель!»

?

Удар в грудь. Выстрел в упор, смертельный выстрел. Красный кармин распускается красным цветком.

— Я ранен, — кричит Росс Робардс. — Врача! Еще удар. Еще цветок.

Где стрелок?

Робардс отшатывается назад, размахивая пучком волос. Он роняет деревянный черенок — тоненькую палочку, прикрепленную к кончику его фирменного серебристого хвоста. Полутораметрового. Росс считает этот мягкий цепкий хвост своей третьей рукой. Росс Робардс — богатый человек. И единственное излишество, которое он себе позволяет (если не считать коллекции виниловых пластинок, пентхауса и студии в Ирландии, а также современных искусственных ног и время от времени эскортниц), — еженедельное посещение спа-салона и люксовые процедуры для волос с горячим маслом. Он не стригся с тех пор, как вернулся в страну. Кончики волос окрашены кубовым синим. Рубашка цвета изумрудной зелени переливается. Знаменитые синие джинсы забрызганы краской и затвердели от краски бесчисленных картин. Бесчисленные зеркала, бесчисленные телешоу и книги. Знаменитые картины. Знаменитая кисть из собственных волос. Знаменитые джинсы. Синие джинсы, говорит он аудитории, подмигивая.

Взмах руками, удар о мольберт. Зеркало с еще непросохшим безмятежным закатом, домиком, прудом и «жирной счастливой голодной форелью» пошатывается и летит на дешевую плитку торгового центра.

И разбивается вдребезги.

На миллион кусочков.

Миллион маленьких кусочков.

Миллион маленьких форелей в миллионе маленьких прудов.

Миллион маленьких счастливых голодных форелей.

— Форель живет в реках, ты, гребаный безногий халтурщик! — кричит кто-то сверху.

Еще один цветок.

О боже, я умираю.

Росс Робардс зовет врача. Слышит звук приближающихся вертолетов.

Вот оно.

Его продырявили.

Завалили.

Ликвидировали.

Погнали дальше.

Подох, погнали дальше.

А вот и Петушок^{46}.

Росс при смерти, люди кричат. И бросаются врассыпную. Кто-то орет: «Снайпер». Матери, отпихивая коляски, устремляются к «Оранжевому Джулиусу»^{47}. Подростки в одежде оптимистичных, приятных, радостных коммерческих оттенков устремляются в «Гэп». На ходу набирая сообщения. Другие подростки юркают в мультиплекс. Находят места в задних рядах. Тяжело дышат. Ведь их чуть не убили. Видел, что случилось с тем типом? Нет, детка, я только понимал, что нужно утащить оттуда тебя. Теперь мы в безопасности. И рука скользит по блузке.

?

На поле боя падающий мольберт задевает другие мольберты. Эффект домино. Режиссер предупреждал, что такое может случиться, но Россу Робардсу, одуревшему от наркоты, нравится видеть свое отражение в десятках зеркал, когда он рисует.

Мимо головы режиссера свистит еще один пейнтбольный заряд. Она застыла на месте, уставившись на Росса, который лежит на полу и зовет вертолеты-призраки. Вокруг все куда-то бегут. Режиссер поднимает глаза, замечает чернокожую (?) женщину с автоматом и ощущает стыд за расовую дискриминацию.

Дреды преступницы подпрыгивают, серебряные зубы сверкают, она кричит:

— В реках, в ре-ках! Поймите же вы!

Она снова и снова стреляет в Росса, в его картины. Ее спутник, мужчина в промасленном комбинезоне и типично бандитской красной бандане, молчит, усердно расстреливая одну за другой зеркальные картины.

?

Пейнтбольные шарики мелькают, как мячики цирковых жонглеров.

Атаке подвергается водопад, путь ему преграждает карбазолово-фиолетовая плотина.

Дверь домика цвета жженой умбры на заснеженных просторах Монтаны облита хинакридоном сиреневым.

Изумрудная окись хрома лесной полянки осквернена мерзкими коровьими лепешками марса коричневого.

Робардс видит снайпера. Слышит глухое «дык-дык» пейнтбольных маркеров.

Он ранен, а его работы, дело всей жизни Росса Робардса, снова и снова подвергаются атакам. Расстреливаются в упор.

Он прикасается к своей мокрой груди. Ему больно.

Надо встать.