Функция: вы

Я снова киваю. А что мне остается. Он сбрасывает с пальцев счет.

– Их даже необязательно держать в руках – достаточно пройти за стенкой, вертя что-то в голове. Намерение – это не мысль. Оно проще. Неуловимее. Это не когнитивный процесс, а его направление. В то время, как большинство людей не замечает за собой ничего тоньше желания пожрать. И потому, когда кто-то хочет того же, что атрибут, но при этом не понимает, что это конкретно, а оно все стучит и стучит, и все непонятнее, непонятнее… Короче. От такого даже в крыше великих научных светил появляются течи.

– Но разве синтропы… Разве им не важно, чтобы люди в Эс-Эйте…

– Им плевать.

Он фыркает, распаляясь – из-за сказанного, из-за того, что по-настоящему стоит за сказанным, – и смотрит на меня сквозь эту безадресную, хроническую злость.

– Для них мы всегда будем полуфабрикатами эволюции. У них нет детских комплексов и нерелевантных установок, из-за которых мы совершаем кучу ошибок прежде, чем нормально заживем. И каждый раз, когда эс-эйтовцы говорят «ну что вы, атрибуты безвредны», они имеют в виду «да нам насрать на вас». «Каждый сам за себя». «Надо было думать до того, как ронять шесть ядерных бомб на наш, в том числе, дом». Окей. Может, атрибуты и безобидны. В сути. Может, дело действительно в людях, в том, что у них глаза на жопе, когда дело касается интроспекции. Но дать младенцу зажженную спичку со словами «мы даровали вам огонь» – отложенный геноцид. И то, что Дедал по окончании языческих плясок прибрал все: и свое и чужое – в одно место, мало что изменило. Это повторялось, повторяется и будет повторяться. Пока он не потеряет ключ или хотя бы не вывезет на чрезвычайно секретную свалку, куда тысячелетиями прятал то, что случайно – случайно! – меняло ход мировой истории…

И вот, стоя в не-маленьком не-рыбацком не-домике, я наконец понял, какую свалку Минотавр имел в виду.

Это напоминало огромный съемочный павильон. Тесные, не имеющие стен интерьеры перетекали друг в друга несочетающимися столами и креслами, шкафами, стойками, рулонами ковров. А дальше, а вокруг – стен вообще нигде не было. Прерывистая линия горизонта складывалась из ширм и колонн, из огромных, в высоту этажа картин в резных багетах, за которыми, наверное, тоже лежали останки интерьеров. Срезы мраморных зал. Закутки обжитых спален. Но отсюда было не разглядеть.

Откуда?

Оборачиваясь, я уже догадывался, что увижу. Дверь. Без стены. Висящие в воздухе окна, а в них – расчерченное рамой озеро, вереница огней на противоположном берегу. Рыбацкий домик был даже не фасадом, а плоской, как картонка, декорацией, и, глядя на нее с изнанки, я вспомнил монстров-удильщиков, о которых как-то читал. Сумрачные, живущие в океанской тьме охотники, завлекавшие жертв на светящуюся приманку. Кажется, это было логово одного из них.

– Откуда мне знать, сколько вас там и кому поведано об этом месте. По последним вестям я даже не думала лицезреть тебя воочию.

Ариадна стояла перед софой, расшитой павлинами, а длинные бронзовые ноги монстра-удильщика, едва прикрытые полосами бордовой ткани, звякнули украшениями и лениво свесились на пол.

С софы поднялась женщина. Она оказалась намного выше Ариадны, даже Ольги, во всем крупнее и величественнее обычного человека. Я никогда не видел такого мощного тела, и необычайного – металлически-бронзового – оттенка кожи, и таких длинных, переплетенных с лентами, бусами и рубинами волос, достающих до пола. Это был древний облик, не тронутый многовековым смешением народов, к которому энтропы (а от ее атра-каотики внутри у меня тут же задребезжало) стали приспосабливаться, когда исчезли боги.

– Твое имя, – молвила Ариадна.

– Мое имя, – вторила бронзовая женщина и вздохнула, – мне не принадлежит. Вы распоряжаетесь им как собственным. Я не способна этому помешать.

– Сюда не попасть не зная его.

– Огарочек… – Бронзовая женщина занесла руку над Ариадниным затылком, но не тронула ее. – Мне не в авантаж задавать гостям неловкие вопросы. Чем больше существ знает мое имя, тем чаще я вижу внешний мир. Потому-то мне глубоко, бесстыдно плевать, – это слово она произнесла нараспев, с хищническим довольством, – что вы опять пытаетесь перебить друг друга.

Я сделал шаг. Взгляд женщины метнулся в мою сторону. Без сомнения, он принадлежал самому кровожадному монстру-удильщику по обе стороны озера.

– Ариадна… Что происходит?

– Девушка из галереи была здесь вчера утром. Она забрала эту искру до того, как мы повезли вторую к Обержину.

– И… – Я снова шагнул. – Что это значит?

Конечно, я знал, знал, черт возьми, но не мог озвучить первым.

– Кто-то был осведомлен не только о том, что мы везем Обержину. Он также знал, что вторая искра все время была здесь.

Бронзовая женщина вновь опустилась на софу.

– Стефан был умен. Но это не делало его сивиллой. Догадался он – мог кто угодно, зная суть моего узилища.

Она раскинулась по дивану, и бронзового стало больше бордового. Я смотрел на это, но не видел, перебирая про себя, как четки, Ариаднины слова.

Вчера утром.

Минотавр вызвал нас где-то в два дня.

До того, как мы повезли.

Он говорил что-то о резкой смене планов.

– А книга? – спросила Ариадна. – Которая лежала в мешке под янтарем. О ней никто не знал. Даже Стефан.

Лицо бронзовой женщины застыло. Энтропы редко удивлялись, ведь для тех, кто умел считать вероятности, видя будущее калейдоскопом разновесных событий, в жизни было не много неожиданностей. Однако здесь, вдруг вспомнил я, атрибуты никто не мог найти. Они как будто были вне системы. А значит, и система с ее массивами, маркерами и связями, из которых энтропы ваяли свои матрицы, возможно, тоже была недоступна для монстра-удильщика. О…

Бронзовая женщина взаправду была удивлена.

– Книга там, да… – Она повела рукой в сторону: – Где ты ее поставила.

Ариадна перевела на меня взгляд и сказала:

– Не верь ей.

Я машинально кивнул. Бронзовая женщина фыркнула. И когда Ариадна исчезла из виду, за шкафами и ширмами, где-то на горизонте огромных картин, мы тут же поглядели друг на друга.

– Боишься меня, лучиночка? – спросила она наконец.

– Пока нет, – ответил я. – Я еще не знаю, кто вы.

Бронзовая женщина повернулась в профиль. Такой она легко представлялась на барельефе месопотамского храма.

– Зови меня Нимау. На эту встречу. У меня много мусорных имен.

– Вы ведь… энтроп?

Нимау фыркнула.

– Серьезные обещания требовали серьезного словца, не так ли? То мы боги, теперь энтропы с синтропами… То сивиллы, теперь лапласы… То архонты, ваяющие пантеоны, определяющие судьбы городов и государств, – а теперь что? Члены наблюдательных советов «Палладиум Эс-Эйт»? Вы продолжаете придумывать нам имена. Но с каждой эрой они все уродливее.

Она поглядела на меня вкось. Я целомудренно воздержался от комментариев.