Г?ра

Глава пятьдесят третья

Первыми, кого встретил Гора, выйдя из тюремных ворот, были ожидавшие его Пореш-бабу и Биной.

Один месяц не такой уж большой срок. Пока длился его поход, Гора был дольше разлучен с родными и друзьями, и все же, когда после месяца, проведенного в тюремном одиночестве, он вышел на волю и увидел Пореша и Биноя, ему показалось, что он вновь родился в знакомом мире, среди старых друзей. Он склонился перед Порешем-бабу, лицо которого, освещенное первыми лучами утреннего солнца, так и светилось покоем и лаской, и взял прах от его ног так радостно и почтительно, как никогда прежде. Они обнялись.

Затем Гора схватил Биноя за руку.

— Биной, — со смехом сказал он, — с самого детства мы всегда учились вместе в одной школе, но тут я тебя обставил и этот курс обучения прошел без тебя.

Но Биною было не до смеха. Гора, встретившийся в тюрьме с тяжелыми испытаниями, о которых Биной не имел понятия, и стойко перенесший их, был ему ближе, чем когда-либо. Охваченный глубоким волнением, он продолжал молчать, пока Гора не обратился к нему с вопросом:

— Как чувствует себя мать?

— Она здорова, — ответил Биной.

— Пойдем, милый, — сказал Пореш. — Нас ждет экипаж.

Но лишь только они хотели усесться, как откуда ни возьмись примчался запыхавшийся Обинаш и с ним еще несколько студентов. При виде Обинаша Гора хотел было побыстрее забраться в пролетку, но тот успел преградить ему дорогу, умоляя подождать минутку.

И в эту минуту студенты грянули хором:

Утро пришло, нет ночи боле. Пали, пали оковы неволи…

Лицо Горы побагровело.

— Замолчите! — крикнул он громовым голосом.

Удивленные студенты смолкли, а Гора продолжал:

— Что все это значит, Обинаш?

Обинаш, не отвечая, достал пышную гирлянду из цветов жасмина, завернутую в банановые листья, а один из студентов — совсем еще мальчик — начал высоким голосом читать, как заведенная шарманка, написанное золотыми буквами приветствие по случаю освобождения Горы из тюрьмы.

Гора решительно отстранил гирлянду, протянутую Обинашем.

— Это что еще за представление? — спросил он, едва сдерживая гнев. — Вы что, весь этот месяц только и делали, что. готовились напялить на меня посреди дороги костюм клоуна из вашей бродячей труппы?

Что правда, то правда, Обинаш давно вынашивал план встречи Горы. Он рассчитывал на большую сенсацию. Во времена, о которых мы говорим, инциденты такого рода были еще внове. Обинаш не рассказал о своей идее даже Биною, не желая ни с кем делиться лаврами, которые должны были достаться ему, как организатору этого редкого зрелища. Он даже подготовил заметку для газеты, в которой оставалось уточнить лишь две-три детали.

— Ты несправедлив к нам, — сказал он Горе, обиженный таким приемом, — Весь месяц, что ты был в тюрьме, мы разделяли с тобой страдания. Наши сердца тлели на медленном огне, от которого обуглились даже наши ребра.

— Ты ошибаешься, Обинаш, — возразил Гора. — Присмотрись внимательно, и ты увидишь, что огонь еще и не занялся и что ваши ребра находятся в полном порядке.

— Правители нашей страны пытались унизить тебя, — не унимался Обинаш, — но сегодня от лица народа Индии мы возлагаем эту гирлянду почета…

— Это уж слишком! — воскликнул Гора и, отстранив Обинаша и его спутников, обратился к Порешу: — Садитесь, Пореш-бабу!

Очутившись наконец в экипаже, Пореш-бабу облегченно вздохнул. Гора и Биной не замедлили последовать его примеру.

Путь до Калькутты Гора проделал на пароходе и на следующее утро был уже дома. У дверей его ждала толпа восторженных почитателей. С большим трудом освободившись от них, он прошел в комнату Анондомойи. Она еще рано утром совершила омовение и сидела, поджидая сына. Когда вошедший Гора, почтительно склонившись, коснулся ее ног, она не смогла дольше удерживать столько времени копившиеся слезы.

Вскоре, после омовения в Ганге, вернулся Кришнодоял, и Гора пошел к нему, но отцу он поклонился издали и не коснулся его ног. Да и сам Кришнодоял предусмотрительно сел подальше от него.

— Я хочу совершить обряд покаяния, отец, — сказал Гора.

— Не вижу в этом никакой необходимости, — ответил Кришнодоял.

— Я легко переносил в тюрьме все лишения и трудности, но уберечься от осквернения не мог, и мысль об этом не перестает угнетать меня. Потому-то я и считаю, что мне необходимо совершить торжественный обряд покаяния.

— Нет, нет, — забеспокоился Кришнодоял. — Ты преувеличиваешь. Это совершенно лишнее. Своего согласия дать я не могу.

— Хорошо, — сказал Гора, — но позволь мне хотя бы спросить мнение пандитов на этот счет.

— И пандитов спрашивать незачем, — возразил Кришнодоял. — Я могу уверить тебя, что в твоем случае обряд очищения вовсе не обязателен.

Гора никогда не мог понять, почему Кришнодоял, такой щепетильный в исполнении обрядов и соблюдения чистоты, не хочет признать за ним права строго следовать законам религии и, более того, решительно препятствует этому.

За обедом Анондомойи хотела посадить Биноя рядом с Горой, но тот воспротивился.

— Посади Биноя подальше, ма, — попросил он.

— Почему? Биной-то чем провинился?! — удивилась Анондомойи.

— Биной не провинился ни в чем. Дело во мне — я считаю себя оскверненным.

— Ну и пусть, Биной не обращает внимания на это.

— Это уж его дело, зато я сам обращаю, и большое…

Когда после обеда друзья отправились в скромную комнатку на верхнем этаже, оба не знали, с чего начать разговор. Биной не мог представить себе, как он расскажет Горе о том, что занимало его мысли весь этот месяц. Горе же очень хотелось расспросить друга о семье Пореша-бабу, но он ждал, чтобы Биной сам заговорил об этом. Гора, конечно, спросил Пореша-бабу, как поживают его дочери, но то была всего лишь дань вежливости. А ему не терпелось узнать о них гораздо больше, чем то, что все они чувствуют себя хорошо.

В это время, с трудом одолев лестницу, в комнату вошел запыхавшийся Мохим и уселся рядом с молодыми людьми. Отдышавшись немного, он сказал:

— Ну вот, Биной, до сих пор мы ждали Гору. Но теперь никаких оснований для отсрочки больше нет. Давай назначим день. Что ты скажешь, Гора? Ты же знаешь, о чем я говорю?

Гора только рассмеялся в ответ, и Мохим продолжал:

— Тебе смешно! Наверное, думаешь — вот ведь какой у меня дада: если уж что задумал, так не отступится. Беда в том, что это касается будущего моей дочери — насколько я теперь понял, это не какой-то там отвлеченный вопрос, а вполне реальный, и так просто от него не отмахнешься. Так что смеяться нечего, а надо думать, как это все решить окончательно.