Г. В. Плеханов

2

С огромной силой ударилась дружина Народной Воли о царский престол — и разбилась. Момент величайшего торжества Исполнительного Комитета и его победы был и моментом его гибели. Дальше следует агония, мучительная и долгая. Гибнут люди, заместить которых некому; разрушается организация, падает дисциплина, стойкость; и, наконец, терпит крушение вся система — программа, тактика, теория. Распадается Здание народничества, и бессильны попытки эпигонов склеить, соединить, сколотить разваливающиеся части.

Этот печальный период полон внутренней драмы. Воины революции не хотят примириться с тем, что сражение проиграно. Они идут в отчаянии вперед и вперед и гибнут один за другим, гибнут в одиночестве, потому что кругом уже пусто, сочувствующие разбежались и кое-кто из оставшихся задумывает измену и предательство. И там, где пламенела вера, чадит равнодушие, разочарование, озлобленность.

Не Плеханов нанес смертельный удар народничеству своими статьями 80-х годов. Критика его носила уничтожающий характер, но ни одно народное движение не погибало от статей и критики. Блестящие статьи Плеханова «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия» в свое время не произвели особого впечатления и были известны только весьма ограниченному кругу читателей. Плеханов очень легко преодолел иллюзии народничества, веру в «особенный путь», лежащий перед Россией, преклонение перед исторически врожденным социализмом крестьянина-общинника, веру в легкость политического переворота и захвата власти. И он спокойно, уверенно и холодно рассекал, анатомировал народничество, когда оно еще сжималось судорожно, истекая кровью, и упорно отказывалось умирать, и еще способно было владеть умами и душами молодежи, вдохновлять на бой и посылать на смерть. Странное впечатление производят эти статьи. В них Плеханов расстается со своей собственной молодостью, со своими увлечениями и иллюзиями, но эта удивительная героическая полоса русской истории и его собственной жизни никак не отразилась в безукоризненно отточенных, холодных, сталью сверкающих полемических оборотах речи. Плеханов прав, тысячу раз прав, логика его непобедима, но живую, увлекающуюся, ищущую борьбы молодежь тянуло не к нему, а к другим, кто поднял и все еще держит знамя «Народной Воли». И только потому Плеханову так легко удавалось отделываться от иллюзий, что непосредственные впечатления от жизни не имели силы над ним. Он не прятался от них, не убегал в кабинет; напротив, внимательно наблюдал и проявлял живейший к ним интерес. Но все пропускал через лабораторию своего анализа, где впечатления — жизнь и страсть — превращались в понятия и подлежали прежде всего строгой и неумолимой классификации и примерке но схеме.

В этих своих статьях 80-х годов Плеханов выступал проповедником политической умеренности, политического расчета. Это не входило прямо в его задачу. Напротив, он считал себя непримиримым революционером и в непримиримости видел революционную добродетель. Но современникам он казался постепенновцем, проповедником мирной пропаганды, культурно-социалистической просветительной работы. Чтобы выяснить теоретическую несостоятельность народничества, Плеханов подробно разобрал взгляды отечественных бакунистов, бунтарей, сторонников захвата власти — русских бланкистов в ткачевском их перевоплощении, террористов. Их веру в чудо народного бунта, политического переворота, удачного заговора, успешного взрыва он развенчивал беспощадно. Для непосредственной революционной борьбы, для героических подвигов в духе времени не оставалось места. Что противопоставлял этому Плеханов? Социалистическую сознательность пролетариата, которого еще нет, издание книг для этого будущего читателя; подготовку работников-пропагандистов. Над группой «Освобождение Труда» подсмеивались; сторонников Плеханова иронически называли «освободителями» и сомневались в том, можно ли их назвать революционерами.

Брошюра «Социализм и политическая борьба» говорит о борьбе рабочего класса за власть, о соотношении экономического и политического моментов в революции, о роли и значении социалистического авангарда. Все это вопросы, которые и впоследствии вставали перед русскими социалистами в различные периоды рабочего движения и революции. Плеханов заострял тогда свои полемические стрелы против представителей русского максимализма 70-х годов, против анархистов, бунтарей, ткачевцев. Это дает возможность уже в ранних статьях Плеханова видеть источник меньшевизма и пользоваться цитатами из этих статей в борьбе с позднейшими противниками Плеханова. Действительно, если иметь пред глазами только «Социализм и политическую борьбу» и «Наши разногласия», то можно прийти к заключению, что Плеханов был всегда «меньшевиком», а меньшевизм, стало быть, всегда проповедывал в революционной стратегии умеренность, строгий учет всех сил и здравый смысл. Но не надо забывать, что, когда написаны были первые марксистские статьи Плеханова, социал-демократов в России еще не было. Плеханову лишь предстояло создать их.

В ранних произведениях Плеханова сказался вполне и целиком его литературный стиль. И, надо думать, необычайным явлением в революционной литературе были его первые брошюры. В среду пишущих революционеров, ремесленников революционного слова, вошел литератор, подлинный русский писатель-публицист, любящий не только свою мысль, но и свое слово, такой же изящный европеец в литературе, каким был Плеханов и в личной жизни. Рядом с почтенными, умными, но топорными статьями Лаврова, дубинной публицистикой Тихомирова, неуклюжими статьями Драгоманова — произведения Плеханова кажутся образцом художественной политической прозы. В революционную литературу Плеханов принес прекрасный русский язык, живой, богатый и остроумный. В соединении с удивительной ясностью мысли, точностью и чеканностью понятий это до сих пор сохраняет литературный интерес за его статьями, по содержанию устаревшими. Уже в «Наших разногласиях» Плеханов показал себя первоклассным полемистом. Он превосходно владел формой «открытых писем», где под безукоризненно вежливым обращением к противнику скрывается ядовитая насмешка над ним. Михайловский нашел в Плеханове достойного соперника. Оба они принадлежат к одной школе публицистики, где традиции стиля были созданы Белинским, Писаревым, Чернышевским. Приемы их письма кажутся теперь старомодными. У нас не хватает времени для пространного изъяснения с противником, для неторопливых уклонений в сторону, глубоких обходов в тыл, для стремительного затем полемического удара. Тонкая, как лезвие шпаги, ирония может вызвать недоумение в наши дни, когда орудием на литературном поединке принята оглобля.

Как и в личном обращении, Плеханов в литературе был всегда корректен, холоден, ровен, насмешлив. Его полемические выводы всегда ядовиты.

Однако, не только стиль придавал литературную ценность произведениям Плеханова. Они с самого начала выделялись в партийной литературе тем, что вопросы освещались в них не в одной лишь партийной плоскости, а в связи с общими вопросами — философскими, историческими, литературными. Говоря на темы, интересующие революционный кружок, Плеханов умел выходить далеко за пределы кружка. В брошюре «Социализм и политическая борьба» речь идет о программе современных революционных партий, но мимоходом все русское революционное народничество освещается как эпизод в давней исторической борьбе русского западничества со славянофильством — тема, к которой Плеханов неоднократно возвращается впоследствии по различным другим поводам.

3

Вожди и воины революционного народничества погибли на эшафоте, либо были погребены заживо в казематах Шлиссельбурга, в тундрах восточной Сибири. Оставшиеся разбрелись, переживая каждый по-своему тяжелый душевный кризис. Одни находили успокоение в обывательщине, другие, как Тихомиров, — в политической реакции. Народ безмолствовал, по усвоенной исторической традиции. В России потянулись, как серый осенний день, восьмидесятые годы. Жизнь затягивалась болотной пленкой. В литературе шла нудная проповедь культурного крохоборства, политического примиренчества. Революционная эмиграция изживала себя в партийных склоках и дрязгах.

А в это же время на западе становилось оживленно и шумно. Социалистическое движение оправлялось после удара, нанесенного поражением парижской коммуны и распадом первого Интернационала. В Германии террор исключительных законов против социалистов жестоко обрушился на партию, но не раздавил ее — как в России, — а, напротив, объединил, усилил, закалил. Находясь на нелегальном положении, германская социалистическая партия начинала свое победоносное шествие от выборов к выборам. Правда, это были парламентские успехи, трофеями были не головы сановников, а места в рейхстаге. Но партию преследовали, ее вожди сидели в тюрьмах, газеты издавались за границей. Движение было молодо, дышало революционным духом, во главе его, рядом с интеллигентами-теоретиками, стояли, как равные, токарь, механик, шорник и другие подлинные рабочие. Это движение было революционным, марксистским. После периода теоретической и партийной борьбы, путаницы, эклектизма, взгляды Маркса и Энгельса стали побеждать в рабочем социалистическом движении европейского континента. Маркс умер в 1883 году. Но вокруг Энгельса сплотилась молодая гвардия марксизма. Каутский, Либкнехт, Бебель, Бернштейн — в Германии, Гед и Лафарг — во Франции начинали крестовый поход против всякого утопизма, реформизма, идеализма в социальной науке и политике. Умами немецкой революционной интеллигенции и передовых рабочих владел еще Дюринг и эпигоны лассальянства, как во Франции — прудонизм. Все эти остатки западнического «народничества» и «субъективизма» без пощады выметались критикой молодой марксистской школы.

Плеханов за границей сразу с головой ушел в интересы боевого марксизма. Труды Маркса были известны в России и до Плеханова, «Капитал» был переведен на русский язык немедленно после выхода в свет и у русских читателей имел чуть ли не больший успех, чем на родине Маркса. Сам Маркс говорил об этом не без иронии. Были в России люди, которые называли себя марксистами. И все же до Плеханова Маркс и марксизм были чужды русской социалистической мысли. Его читали и с ним соглашались; но владело умами представление о том, что классовая борьба, рабочее социалистическое движение, пролетарская революция — все это статья особая, к России неприложимая, правильная лишь там, где уже воцарился капитал, где у власти — буржуазия, а крестьянин окончательно превратился в собственника, лишенного социалистического сознания. У России же свой особый путь к социализму, и на этом пути нет места ни капитализму, ни буржуазии с ее парламентами, ни пролетариату с его профессиональными союзами и борьбой за политическую власть. Маркс и Энгельс скептически относились к особому пути России, а над верой в социалистическую общину даже посмеивались. Но из уважения к героической борьбе народовольцев от резкой критики русского народничества в привычном им стиле отказывались и на прямой вопрос о судьбах капитализма в России отвечали (Маркс в известном «письме» к Михайловскому) уклончиво.

Плеханов первый принял Маркса и марксизм целиком и полностью, не проводя различий между Европой и Россией, видя, напротив, в России ту же Европу, но лишь отставшую в своем развитии. Плеханов знал Маркса и раньше. В одном из писем своих к Лаврову (в 1881 г.) он говорит: «С тех самых пор, как во мне начала пробуждаться «критическая мысль», Вы, Маркс и Чернышевский, были любимейшими моими авторами, воспитывавшими и развивавшими мой ум во всех отношениях». [1] Тогда, еще до переезда за границу, Плеханов умел совмещать в себе и народничество, и марксизм, и критическая его мысль от этого не страдала. Но в эмиграции и начинается усиленная работа его над историей и теорией, а позже и над философией социализма, и оказывается, что примирить Маркса с официальным народничеством трудно. И уже через полгода он пишет Лаврову по поводу расхождения своего с редакцией «Вестника Народной Воли»: «Характеры наши не совсем сходны: он (Кравчинский-Степняк) человек, относящийся в высшей степени терпимо ко всем оттенкам социалистической мысли, я готов создать из «Капитала» Прокрустово ложе для всех сотрудников «Вестника Народной Воли». Говоря вообще, это очень нехорошо с моей стороны, но орган только выиграл бы от такой определенности в программе». [2] Вскоре и Лавров оказался человеком, которого никак нельзя уложить по мерке «Прокрустова ложа» марксизма, и «Наши разногласия» вышли в форме открытого письма Лаврову. В почтительных по внешности, но злых и ядовитых фразах Плеханов ликвидировал все свои идейные отношения к народничеству.

1

«Дела и Дни», 1921. Кн. II, стр. 86

2

Ibid., стр. 91.

Место народа занял пролетариат; социалистическая миссия снималась с плеч крестьянина и перекладывалась на рабочего. Как Ласаль, обращался Плеханов к рабочим: «Вы — скала, на которой созиждется церковь настоящего». Этой верой, сосредоточенной и цельной, пламенной, несмотря на простоту, строгость и даже холод слов, проникнуты первые марксистские статьи Плеханова. С этой верой он берется за перевод «Коммунистического манифеста» и задумывает популярное изложение «Капитала». Но Лассаль, обращаясь к рабочим, все же видел их. Он дебютировал перед тысячными рабочими аудиториями в промышленных рейнских округах, где начиналось лихорадочное развитие германской индустрии. Вокруг Лассаля создавалась рабочая организация, и вел он борьбу с противниками-либералами, которые тоже создавали рабочие кружки, союзы. Лассаль чрезвычайно переоценивал силу рабочего движения, но оно все же было и давало себя знать и чувствовать друзьям и противникам. Плеханов верил в рабочих, которых еще не было в России, как силы, способной к самостоятельному движению и развитию. Те рабочие, которых мог наблюдать и он, и другие революционеры, были только материалом для пропагандиста или агитатора. В большинстве своем полуфабричные, полукрестьяне они могли дать способных отдельных учеников или же все вместе вспыхнуть на короткое время стачкой, бунтом, погромом и так же скоро погаснуть. Пролетариата в подлинном смысле, какой нужен был социалистам для их веры, в России еще не было, и Плеханов с великой верой обращался в туманную пустоту. Чтобы внушить и другим веру в этот пролетариат, надо было предварительно доказать самую возможность его существования, возможность, упорно отрицаемую авторитетами русской экономической мысли того времени.