Галя
Шрифт:
Надя довольно оглядела присутствующих.
— Лелька, не падай в обморок!.. Виктор, тащи скорее нашатырь! Галка, не смейся, ты компрометируешь меня в глазах племянницы. Ася, ты бы пошла с няней погулять, там солнышко, цветочки… Не хочешь? Ну, что ж! Тогда поучайся, живи моим опытом. Мать, остановись! Не пускай в ход своей карающей десницы: дочь твоя не пала так низко, как ты подозреваешь, — ко всем по очереди обратилась болтушка. — Ну, будет уж зря томить вас, успокою сразу. Так там выстроились полчища бутылок, но, по счастью, наполнены они были самой благонамеренной влагой — квасом и кислыми щами [50] ; благодаря им репутация наша омыта и материнское сердце может биться ровно. Так возвращаюсь к столам: под сенью тех самых бутылок приютились селедки, колбаса с чесноком,
50
Кислые щи — старинный русский медово-солодовый напиток, разновидность шипучего кваса.
«Вам, барышни-с, чего угодно пожелать-с?» — насмешливо и любезно осклабившись, осведомляется из-за прилавка субъект с прической à la [51] полотер и такой же обмундировкой.
Наконец одной из нас удается оторвать от гортани плотно прилипший к ней язык, и она изрекает:
«Нам… жареных пирожков».
«С чем изволите приказать-с: с луком, с грибами, с яблоками, с морковью-с? Выбор хоть куда!»
«С яблоками», — наконец авторитетно разрубаю я этот Гордеев узел…
51
Наподобие, вроде (франц.).
— Гордиев, Гордиев, — возмущенно поправляет Леля.
— Ну, отстань, Гордиев, — соглашается Надя. — Вмиг в толстых пальцах приказчика один за другим, так-таки нагишом, безо всяких оберток, появляются пирожки. Ухватив за верхний конец, джентльмен любезно преподносит их каждой из нас… Мы переглядываемся; нас душит неудержимый смех. Минутное колебание, но голод одерживает верх над всеми соображениями, и зубы впиваются в тесто… Менее чем в одну сотую секунды можно убедиться, что ни с Филипповым, ни с Москвой эти пироги ничего общего не имеют. Если бы в нашем распоряжении имелась еще хоть одна двадцатая мгновения, мы бы сообразили выплюнуть эту гадость и, отерев губы от сала, бежать без оглядки. Но неожиданное новое происшествие окончательно отшибает у нас всякую смекалку: отворяется дверь и вваливаются два извозчика…
— Надя, ведь это же верх неприличия!.. — в ужасе перебивает Таларова младшую дочь.
— Мамочка, даю тебе честное слово, что я не назначала им там свидания: встреча вышла совершенно неожиданная и потому особенно потрясающая, — с комичной серьезностью уверяет Надя.
«Наше вам с кисточкой!.. — приветствуют прибывшие человека за стойкой. — А ну-кась, милейший, нам бы парочку щец опрокинуть. Жа-арища-то, сме-е-рть!» — возглашают они. Затем оба возницы комфортабельно рассаживаются у столика и по-барски откидываются на спинку стула. Мы же, многострадальные, стоя жуем свое изысканное лакомство, едва смея двинуться, с выскочившими от страха наружу глазами, окончательно лишившись способности что-либо соображать. Вдруг последний удар: снова распахивается гостеприимная дверь, на сей раз впуская… трубочиста. Видимо, и ему голод ни теткой, ни дядькой не доводится, почему и примчался он сюда во всем своем мрачном величии, со всеми причитающимися ему доспехами: метлой, ведром, веревками и прочей амуницией, словом, как выскочил из трубы, так и понесся в ресторан «Beau Monde [52] ». Пирожки замирают в наших челюстях. Мы опять красноречиво переглядываемся.
52
Высший свет (франц.).
«Та-ак! Теперь и их трое, и нас трое, хоть танцуй!» — не выдерживает Катюшка.
Мы все невольно фыркаем, но тут же соображаем, что смех может еще больше осложнить наше положение.
«Сколько с нас?» — придя в себя, осведомляется Маслова.
Я все еще не могу прийти в себя и в то же время с вожделением поглядываю на пенящуюся в извозчичьих стаканах влагу.
«Девять копеечек-с. Прикажете получить-с?»
«Да, и сдачи не надо», — важно роняет Катя, бросая на прилавок гривенник.
После этого к нам возвращается обычная подвижность: мы пулей вылетаем на улицу и успокаиваемся лишь в верхнем коридоре реального училища. Не опоздали! Начальства еще нет. Боже, что-то неописуемо ужасное застряло внутри нас, и надолго! Ух! И по сей час не могу вспомнить
об этом пиршестве. А все же маху-то мы тогда дали: надо было и нам «щец» этих самых или кваску «опрокинуть» — все равно срам прияли, так, может быть, хоть так страшно не мутило бы. В следующий раз умнее будем! — заключила рассказчица.— Поистине только с Надей и может приключиться подобное происшествие. Придет же в голову… — поучительно начала Леля, единственная не нашедшая в рассказе сестры ничего забавного, но Надя, перебив, продолжила за нее недоговоренную фразу.
— …не знавши броду, сунуться в воду?… Конечно!.. Возмутительно! Следовало войти, сделать реверанс и почтительно осведомиться: «Месье приказчик, скажите, пожалуйста, у вас пирожки для извозчиков или для девиц из общества? Ах, вы говорите для извозчиков? В таком случае, mille mercies, мы их есть не можем. Pardon за беспокойство. Au plaisir! [53] Потом присесть еще раз и, потупив глазки, удалиться. Что ж делать, матушка, не додумались, — насмешливо обернулась Надя к сестре. — А я все-таки рада, что так вышло: есть хоть чем выпуск помянуть. И тебе, Витенька, назидательно; бери пример с девиц: за три персоны вместе с «начайными» деньгами уплачено по счету всего десять копеек! И дешево, и весело, и мамашу из-за финансовых подкреплений беспокоить не требуется, — проехалась-таки девушка в адрес брата.
53
… большое спасибо… Извините… До свидания! (франц.)
— Надя, опять шпильки? — остановила ее Марья Петровна.
— Молчу, молчу, мамочка. Это только так, в скобках, а что в скобках, то всегда можно выпустить или не читать.
Вернувшись в Васильково, Леля стала особенно тщательно заниматься своим туалетом. Заботливость эта еще усилилась с тех пор, как стало известно, что молодой Ланской прибыл в имение отца. Костюмы, один другого светлее и наряднее, сменяли друг друга, дабы ежечасно поджидаемый желанный гость не застал прелестную молодую хозяйку в каком-нибудь домашнем, затрапезном платьишке.
Действительно, не прошло и недели с возвращения сестер, как в Васильково явился Ланской. Приехал он, как и полагается первый раз, с официальным визитом, но его приняли необычайно радушно и попросту, по-деревенски, задержали на весь день.
Гале пришлось встретиться с гостем уже перед самым обедом, так как до того времени, занятая хозяйственными делами, она не показывалась, да и вообще, будучи даже свободной, не имела обыкновения без надобности или зова появляться к посетителям.
Против молодого Ланского у нее почему-то заочно сложилось предубеждение: невзирая на восторженные похвалы, постоянно расточаемые Лелей и Марьей Петровной в его адрес, или, вернее, именно вследствие них, девушка представляла себе Ланского фатоватым пшютиком [54] , светским, самоуверенным и пустым — какие обычно и приходились по вкусу Леле, считавшей подобных субъектов образцами шика и воспитанности.
54
Пшют — франт, хлыщ (устар.).
Но молодой человек совершенно не подходил под тип, созданный предубежденной девушкой. Высокий, стройный и действительно очень элегантный шатен, с милыми карими глазами, подстриженной маленькой бородкой, тонкими породистыми чертами лица, очень изящно одетый, он простотой, непринужденностью и приветливостью обращения сразу располагал к себе.
В сравнении с ним много терял длинный сухощавый Виктор: с полинявшим лицом и поредевшей шевелюрой, в вычурно модном жилете и галстуке, он старался фатовством и пестротой костюма восполнить отсутствие прирожденного шика и изящества.
На поклон Гали, сделанный ею при входе в комнату, Ланской ответил почтительным поклоном и тотчас же оглянулся по сторонам, очевидно, ожидая быть представленным. Так как замечание, сделанное Михаилом Николаевичем по этому поводу на первый день Пасхи, было сочтено Марьей Петровной за одну из «диких» выходок шурина, Галю по-прежнему ни с кем не знакомили. Таким образом, тщетно осмотревшись вокруг, молодой человек сам направился к девушке.
— Позвольте представиться — Ланской, — снова почтительно кланяясь, проговорил он.