Гасильщик

К счастью, она жила неподалеку, на Новикова-Прибоя. А дальше, за мостом, зеленым частоколом возвышалась сосновая роща, я понял, что там было окультуренное место, наверное, парк, и были еще гладкие белоснежные поля с темными проталинами. Река здесь виляла хвостом, отдыхала в плавном своем течении, чтобы потом вновь стремглав понести свои воды, на которых, урча, загребают винтами бездельники-корабли.

Моя уличная королева приказала остановиться на улице морского волка, которому судьба предписала вместо штормовых невзгод тихое течение столичной реки по имени Москва. Возможно, в последние минуты нелепой старости пожилой писатель-маринист и порадовался бы такой славе. Я же посчитал это кощунством.

Как верный друг всех женщин мира, я донес мою уличную леди до самой двери, на моих же руках она откупорила свою квартиру, я внес живое тело, имея смешное намерение слегка уронить. Знаете, когда по всем статьям облом, хочется самоутвердиться в какой-нибудь веселой пакости. Например, при полной тишине объявить полулюбимой девушке, что ты – полуизлеченный наркоман. И что через полчаса возникнет небезызвестная ломка. И начнется самое интересное.

Я возбудился от переполнивших меня гадостей. Я знал, девчонка давно насмехается надо мной. Как только за мной захлопнется ее жалкая дверь, она будет хохотать как припадочная, потом по телефону вызовет своего дрюльчатого шакала, и они, слегка вспотев, будут еще раз подхохатывать над Вовиком из погранспецназа.

Но все было не так. Я гордо внес тело, положил его на красивый диван и, услышав вздох, побежал к дверям. Как-то не сильно хотелось услышать: «Большое вам спасибо!»

Меня остановили криком. Я с силой захлопнул за собой дверь, и чем дальше от нее отбегал, тем сильнее звучал за моей спиной девичий крик. «Ага, хочешь обвинить в изнасиловании! – отвечал я мысленно. – Я искушен, очень искушен! Не выйдет, киса!»

Когда она распахнула дверь, я уже преодолел три этажа.

– Эй, чокнутый! – услышал я сверху. – Неужели я так надоела, что ты не можешь по-человечески попрощаться?

Я выдавил: «У-у-уххх!» – и поплелся наверх.

Она твердо стояла на ногах, подбоченясь, сознавая свою силу и неотразимость. Когда женщина возвращается на свою территорию, она становится властной, уверенной и стократно желанной. Кого стены лечат, а кого – увечат. Это я о мужской воле, о среднестатистическом русском мужичке, который, вырвавшись из непреходящих обстоятельств и попав в благоухающий однокомнатный женский рай с вытачками и вышивками, икебаной и макраме, становится послушным козленком, жаждущим ласки, сюсюканья на хрустящей наволочке, смачных поцелуев, неторопливой любви и сытого сна.

Но всего этого я не хотел. Хотя бы потому, что уже три года не носил семейных маек.

И не собирался в этот вечер исполнить генетическую и природную функцию спасения человечества. И если я, потомок героя войны восемьсот двенадцатого года Раевского, и задумывался о продолжении рода, то уж не с этой вертихвосткой, которая выкрала из моего отдыха уже четыре часа.

– Что – ножка не болит? – спросил я хмуро, поднявшись на ее этаж.

– Сердце болит! – пропела она и резко закончила фразу: – Когда ни с того ни с сего получаешь пощечину.

– Уж не я ли отвесил ее вам, леди?

Она оставила дверь открытой. Точнее, не совсем открытой, а почти закрытой. А так как не бывает почти закрытых дверей, то я открыл ее – как бы нехотя. Я понял, что для пущей верности нам по крайней мере еще надо попрощаться.

– Обычно мужчины в этой ситуации намекают о кофе… – лениво произнесла она. (А ведь мы даже не познакомились!) – В постель… – еще более лениво отозвался я, решив, что имею право на голос.

– Вы меня извините, – вдруг переменила тон хозяйка, – у меня на самом деле болит нога, вы проходите, пожалуйста, я так благодарна вам, я вела себя как идиотка…

И я сменил гнев на милость. Просто промолчал и снял обувь. Хозяйка сидела на стуле у входа в комнату, в сапогах, мини-юбка смялась в гармошку – усталая молодка, несчастная, подвернувшая ногу и надеющаяся волею этого случая найти себе якорную пристань. Даже не испросив моего благоволения.

Она ловко нагнулась, молниеносным движением расстегнула сапоги, сбросила их на пол; тут же потекла водица – хлопья серого снега таяли на глазах.

Моя душа примерного домочадца не вынесла, я подхватил ее сапожки и вынес в прихожую. После этого я мог сделать две вещи: обуться и уйти или же выдержать паузу (то есть замереть в ожидании) и посмотреть, что будет дальше.

– Проходите, – кротко сказала она, – извините за беспорядок…

Беспорядка не было. Вводная часть соответствовала правилам приличия приема незапланированного гостя.

И согласно этикету, я тут же похвалил гнездышко, впрочем, вовсе не собираясь в нем задерживаться. В иной раз – быть может. Но в эту ночь я почти не спал. На моих глазах расстреляли шестнадцать живых душ. Для меня никогда кровь людская не была водицей. Даже в Афгане. Там – особенно. Ведь самой малости могло не хватить, чтобы перестать чувствовать грань, скатиться в простого ликвидатора, запрограммированного на месть за Колю, Юру, Алексея, Петьку… И вся эта злоба неожиданно становится причиной и смыслом твоей жизни. Вырваться из круга невозможно. Только смерть останавливает. К счастью, судьба, провидение оставляли таких людей навеки в Афганистане. Они подсознательно искали смерти, они были обречены на самоуничтожение. Те, кто возвращался живым, тоже кончали быстро, как ворованный аммонит, который подорвали, не предупредив…

Только сейчас я почувствовал отупляющую усталость. В Афгане я видел смерть во всех ее обличьях, но там была идея, под нее можно было убивать и умирать.

Этой ночью я стал шакалом, кровавым соучастником зла; погибшие пацаны глупо расплатились за грязные деньги своих хозяев и за скоропалительные мечты вырваться в князи. Они получили свое, а их сверстники и дальше будут расплачиваться, потому что идет вторая волна передела все того же народного достояния. Ничего нового не создано. Появились поднакопившие силу «обделенные при дележе». И тысячи заводов, фабрик, предприятий, организаций, всяческие ВПК, ТЭК, АЭС, ГЭС, ГСМ, ООО, ЗАО, ОТО, АТУ и другие бессмысленные трибуквия, – полетят под молот аукциона, а за ним – и жизнь, и смерть, и безумная любовь… За эти деньги можно все отдать…

– Я сегодня очень устал, – сказал я без всякого притворства; и чтоб хозяйка не восприняла мои слова как посягательство на ее дурацкие подушки, тут же обрезал: – Пока! Мне пора, мой друг, пора!

Она вскочила с необычайной резвостью:

– Я не могу вас так отпустить. По крайней мере, вы должны поужинать. И никаких возражений.

Но я так устал, глаза будто медом заплыли – сладким, тягучим, от которого влекло в липкую дрему… Я пошатнулся на стойком стуле – чуть не рухнул.

Меня поддержала только вера в справедливость. Во всемирном масштабе.

– Что я должен делать? – спросил я пожухлым, как ноябрьский лист, голосом.

Ответа не почувствовал. Помню, какая-то ладошка потянула меня за руку, я очутился на комбинированном диване, превратившемся в кровать… Мне приказали лечь.

«Ляжьте!»

Что я и сделал с большим удовольствием, не имея сил поправить: «Лягте». Нервная система категорично сказала: «Спи!»

Потом меня что-то подбросило. Я вскочил в кромешной тьме: ни звука, ни шороха. В моей голове что-то звонко лопнуло, вокруг же была тишина, я сразу ее оценил. В сознании отчетливо всплыла поляна в лесу. От этих видений – красное и белое – мне, видно, не избавиться за всю оставшуюся жизнь… Подо мной прогибалась мягкая поверхность дивана. Ремень туго стягивал живот, я рывком расслабил его, потом взглядом нашел занавешенное окно. Очухавшись, я понял, что ноги мои укрыты одеялом.