Гасильщик
Шрифт:
Я надел патлатый парик, приклеил бороду и поехал спасать Свету. Бар находился в центре, на одной из небольших московских улочек. На входе я увидел до боли знакомого негодяя. Аслахан, или как там его, меня не узнал, да и как признать в патлатом франте с бородкой офицера-пограничника, которого он ловко подставил вместе со своим приплюснутым другом, навесив ни много ни мало – трупешник и, соответственно, расстрельную статью. Он что-то хотел спросить, но я тут же предупредительно рявкнул:
– Протри чичи, своих не узнаешь? – И сунул ему двадцатидолларовую бумажку.
Аслахан тут же меня
– Вам в графине или в граненом?
– Естественно, в граненом, – ответил я.
Он так и принес – в хорошо вымытом стакане, сверкающем четырнадцатью гранями. Я тут же осушил его и закусил ушами. Они изящно похрустывали на моих зубах. Приближалось время куража.
Через час собралась публика. Ее я тут же поделил на две категории: «быки» – молодые мужики с крепкими затылками и плечами, и – «очкарики», интеллигентствующая сволочь. Все их повадки выдавали стопроцентных жуликов и проходимцев, несмотря на шикарные костюмы. И каждый из них что-то из себя корчил. «Стокилотонную бомбу сюда бы», – помечтал я.
Потом что-то замяукало – на сцену вылез черномазый саксофонист, за ним – гитарист и прочие музыкальные деятели. Они заиграли томные мелодии, ублажая присутствующих негодяев.
И хоть я был готов к тому, что увижу Свету, все же подсознательно не верил, потому что пришлось бы принять все скопом, всю правду, которую не хотел знать и слышать.
На сцену вышла пузатая фигура мужского пола и объявила:
– А теперь, господа, наш коронный номер – стрипактриса несравненная Зизи!
Какая же мерзость, ребята!
Она появилась в короткой красной юбке и черной жилетке – одежде, которая существует только для того, чтобы ее тут же снимать. В ярком свете она не видела похотливые физиономии собравшихся гостей, а я, как все, мог наблюдать за каждым движением ее лица. Она безжизненно улыбнулась – наклеенная улыбка скомороха.
Все сбывалось…
Оркестрик затрубил сильнее, заметались огни светомузыки, моя Светлана начала извиваться вокруг шеста, изображая то ли страсть, то ли бурю чувств, а может, экспрессии, экзальтации – все одно фальшь и мерзость. Я смотрел на ее накрашенное лицо, хищно подведенные глаза суперобольстительницы… Отлетела в сторону жилетка, упала на пол юбочка. Я почувствовал жуткий стыд, будто меня самого раздевали, но взгляд отвести не смог. Жадные глаза публики облизывали холодную безупречную фигуру. Я вспомнил наши ночи, и не верил, что это она сейчас извивалась в такт музыке в тонком черном лифчике, трусиках-ниточке и чулочках с пояском – непременной униформе стриптизерш. …Багровая волна захлестнула меня, я вскочил и, не помня себя, рванулся к сцене. Кажется, кто-то хохотнул мне в спину. Светка уже сняла чулочек. Какие ослепительно белые ноги… Она подняла глаза и вздрогнула.
– Эй, парень, потом договоришься! Не мешай девочке работать! – послышались голоса.
Но меня это только раззадорило.
Я схватил ее в охапку, совершенно невесомое, холодное, как ледышка, тело. Прихватил также юбчонку, жилетку и снятый чулок. Публика свистела и улюлюкала.– Оставь меня, идиот! – простонала она, слабо пытаясь вырваться.
Я потащил ее за сцену, плечом оттолкнул лысого старикана, полупридушенного «бабочкой».
– Где твоя одежда? – прорычал я.
– Прямо…
Я ногой открыл дверь. В комнате висело зеркало, ослепительно ярко горела лампа.
– Одевайся!
Я опустил ее на стул. Светка закрыла лицо руками:
– Кто тебя просил вмешиваться в мою жизнь? Тебя сейчас убьют.
И она оказалась почти права.
В комнату ворвались три негодяя. Первого из них, Аслахана, я отправил в глубокий нокаут, явственно почувствовав, как хрустнула его челюсть. Второй бросился мне под ноги, а это самый коварный прием, тут же я пропустил и мощный удар по голове. Успел запомнить лишь, как сверкнула стальная труба…
Хорошо, на голове был парик. Очнулся я, лежа на полу, голова раскалывалась, во рту чувствовался вкус крови. Руки мне связали. Я хотел приподняться, но вдруг услышал, что разговор идет обо мне.
– Я звонил в «Империю», его там тоже разыскивают, сказали, что повадки у него все ментовские.
Я понял, что Светлане пришлось сказать, где я работаю…
– Ух, сука, еще и парик надел, бороду приклеил. Точно, мент! – услышал я гнусавый голос и одновременно ощутил удар ногой в бок.
– Утопить его, как кота… Или отдать «империалистам», пусть сами разбираются со своим паскудником.
Когда в комнате остался один охранник, я приподнялся, сел в углу.
– Очухался? – спросил меня верзила с туповатым лицом – тот самый, который бросился мне под ноги. – Хорошо ты урыл нашего, челюсть вдребезги. Вот только зря ты полез на сцену. Дождаться, что ли, не мог?
Он покачал головой. Добренький попался, чтоб его, а потом в речку спустит, сочувствуя.
– Я тебя в этом парике и бороде не признал. А потом гляжу – точно ты. Вылитый. Не узнаешь меня?
– Первый раз вижу… – сказал я и отвернулся.
– А я вот тебя на всю жизнь запомню. Забыл, что ли, разборку на полянке? Ведь ты знал, что я живой, а не стал добивать… Я это хорошо понял, когда на снежку валялся и ты пистолет выбил у того мурика, который ходил, достреливал наших…
«Дебил!» – И я вспомнил расстрел в лесу и моего соперника с автоматом.
– Вот и познакомились! – с фальшивой радостью отозвался я.
– Ты вот что, парень, слушай внимательно. Тачку твою я отогнал за два квартала, как выйдешь, так налево пройдешь…
Он вытащил нож, перерезал веревки на моих руках, сунул ключи от машины, выглянул наружу.
– Давай, мигом!
– А ты что потом скажешь?
– Давай, придумаю что-нибудь! Я не привык оставаться в долгу…
Он подтолкнул меня к выходу, я коротко пожал ему руку, почувствовав ее крепкую силу.
Машина стояла там, где он и сказал. Я завел, тронулся. Ехать мне было некуда. Покружив по Москве, я остановился у телефона-автомата, набрал номер Валерки.
– Приезжай! – холодно сказал он, поняв, что я влез в очередную историю.