Генерал Раевский

«От каждого чина — майора, адъютанта до ефрейтора — требуется проявление в бою глазомера, быстроты, натиска». Глазомер — это умение правильно оценить обстановку для принятия соответствующего решения; быстрота — это наиболее разумное передвижение на поле боя, занятие выгодного по отношению к противнику положения; натиск — решительная атака, завершаемая поражением неприятеля.

В «Суздальском учреждении» указывалось, что солдату нужно знать строевые и ружейные приёмы для умелого применения их в бою.

Особое внимание уделялось разделу, повествующему о воинской дисциплине. «Воинская часть без дисциплины — грубое тело без души».

Читая суворовское наставление, Раевский вспоминал назидания Потёмкина:

— Запомни, Николай: на выучку солдат времени не жалей. От неё зависит успех в сражении.

А прочитав суворовское сочинение, Раевский был благодарен Багратиону, что тот сумел оказать ему большую помощь.

1 января 1788 года Раевский был произведён в чин подпоручика.

Вскоре светлейший повелел вывести на смотр казачий полк.

— Сам буду смотреть его готовность.

Находясь на валу крепости в окружении свиты, он наблюдал, как полк Новоказачьего войска проходил торжественным шагом, как действовал в строю и врассыпную. Потом потребовал атаковать незримого неприятеля лавой.

Главнокомандующий остался доволен выучкой. Уходя, он спросил Платова, кто командует полком.

— Андриан Денисов, внук генерала Фёдора Петровича Денисова.

Потёмкин нахмурил брови:

— Того самого, что посечён саблями да изрешечен пулями?

— Того самого, ваша светлость.

— Вот уж не знал, что и этот есаул из того рода Денисовых.

Раньше между Потёмкиным и графом Денисовым произошла размолвка, и теперь его светлость изменил своё решение и высказал неудовольствие:

— Этого Денисова от командования полком отстранить. Заменить другим. Есть ли подходящий кандидат?

— Так точно, есть! Премьер-майор Павел Иловайский без дела.

— Сын донского атамана?

— Совершенно верно!

— Вот его и назначить!

Через два дня в расположение казачьей части явился Павел Иловайский с предписанием на должность командира полка. Андриан Денисов молча прочитал документ и направился к Платову.

Позже, вспоминая тот случай, Андриан Карпович писал:

«Платов объявил мне волю князя, чтобы я шёл в армию волонтёром.

— Полк можно у меня взять, но принудить благородного человека влачиться по степям — не думаю, чтоб захотели, а потому я еду домой и буду учиться пахать и жить своими трудами.

Тут же я просил Платова пересказать эти слова князю Потёмкину».

Неизвестно, передал ли казачий атаман эти слова Потёмкину или нет, только Андриан Денисов продолжал службу в полку. А причина неудовольствия светлейшего состояла в том, что некогда он имел неприятность с дедом Андриана, Фёдором Денисовым, бесшабашным казачьим генералом и первым донским графом. Ныне Потёмкин решил отыграться на его внуке.

Вскоре Андриан Денисов познакомил Раевского со своим знаменитым дедом.

— Знал, знал твоего отца, — заявил тот, пожав Николаю руку. — Храброй души был офицер.

Сухопарый и подвижный генерал ходил слегка боком, прихрамывая и волоча ногу. Левая рука висела плетью. Всё тело было в рубцах.

Вот уж кому в сражениях не везло! Человек исключительной отваги, он лез в самое пекло, где в его чине и годах быть совсем не пристало. Едва замечая в неприятельском строю слабину, он бросался туда очертя голову.

Воспрянув от кружки вина, генерал стал демонстрировать раны.

— Вот этот, — ткнул он в шрам на боку, — я получил в первом сражении. Тогда был молод, горяч. Врубился в турецкую конницу с сотоварищами, там меня и пырнули. Но прежде семерых янычар отправил к Аллаху. А вот эту отметину оставила пуля. Прошла, проклятая, сквозь меня. Вот сюда вошла, вон там, — закинул он руку за плечо, — вышла. Зришь? Зато удалось схватить ихнего главнокомандующего, сераскера, стало быть, да двух пашей, Омара и Чаушу. Случилось это в семьдесят третьем году у Карасу. А в следующем году пуля угодила в грудь и тоже прошла насквозь. Это было при Козлудже. А под Шумлой получил рану в левую ногу. Сухожилие малость задело. А вот эта рана из шведской кампании. Пуля попала в правую руку и застряла, чертовка. Хорошо, поблизости дохтур находился. Стащил я рукав чекменя [5] , приказываю ему: «Выковыривай!» Он попытался возразить, но я-то был генералом, не посмел он ослушаться. Выковырнул пулю, перебинтовал руку, я тут же на коня и помчался орудия батареи расставлять. А вот это срамная рана, — продолжал Денисов и ткнул в ягодицу. — Угодила, паршивка, когда я привстал на стременах. Хотел подать команду, да не смог: огнём так и обожгло задницу. А вот эта, на ляжке, отметина от ятагана [6] . И на щеке тоже от него.

5

Чекмень — верхняя, с длинными полами одежда у казаков; мундир казачьего офицера.

6

Ятаган — кривой меч у народов Ближнего и Среднего Востока.

— Сколько ж у тебя ран, дедуля? — спросил Андриан.

— А я уж и не помню. Сбился со счета. Кажись, восемнадцать, не то двадцать. Вишь, как разрисован.

На его теле не было живого места.

О его храбрости ходили легенды, и, может, потому меле ним и Платовым наблюдалось скрытое соперничество: один другого недолюбливал.

Прослышав о лихом казаке, императрица Екатерина пожелала видеть его. Наверно, она ожидала узреть великана, наподобие своего любезного Григория Потёмкина, и не смогла скрыть удивления, когда в кабинет вошёл ничем не примечательный, разве только хромотой, худощавый жилистый казак.

— Ты и есть Денисов?

— Точно так, ваше величество. Он самый.

— Как же тебе удаётся побеждать столь сильных врагов?

— Смелостью, любезная матушка. Без неё не то что в крепостную, но и в обычную дверь не втолкнёшься.

— Да к тому ж ещё и не генерал...

— Не смею возразить. Без генеральских эполет воевать тяжко.

И стал он генералом.

Рассказывая историю своих дел, дед не обходил вниманием турецкого пашу Черкеса, с которым пришлось ему встретиться у Дуная.

— Понимаешь, он брал силой своей, огромадный такой, что копна в седле, но и храбрости ему не занимать было, да к тому ж лютый. Ейные турки как услышат Черкеса-пашу, так в трепет приходят, дрожат, будто лист осиновый. А тот самый паша как услышит «Денис-паша» — так меня турки прозвали, — зубами заскрежещет, совсем чёрным становится. А из-за чего? Да всё из-за того, что бил я его, хитростью одолевал. Помню, однажды усадил я в скрытую лощину два полка, разъяснил командирам, что и как надлежит делать, а сам повёл полусотню к крепости, где Черкес-паша засел. Подскакали к крепости, лихо джигитуем на виду у янычар, казаки кричат обидное, растравливают их. Словом, делают всё так, как я научивал. Турки в нас из ружей палят, да что толку? Даже ядра из пушек метали. А мы-то в рассыпном строю, и ядра не страшны. И вот вдруг сразу из двух крепостных ворот вылетает турецкая конница, и ведёт её сам Черкес-паша. «Ага, голубчик, — думаю, — ты-то мне и нужен!» Несутся турки за нами, надеются схватить, совсем азарт их одолел. «Алла! Алла!» — кричат. А мы прямиком к лощине, за нами и турки. И попали они в мышеловку. Как капусту тогда их рубили. Вырвались немногие, и Черкес-паша в их числе. Вот с той поры и стал я ему врагом, прозвал Денис-пашой.

— Ну а потом что было, дедунь? — теребил вояку Андриан.

— Сейчас расскажу, дай только табачку вдохнуть.

Дед доставал из кармана табакерку, заталкивал в ноздрю понюшку и, испытывая удовольствие, чихал. Вытирал платком слёзы и продолжал рассказ:

— А однажды я с ним встретился, с этим Черкесом-пашой. Я с полком, и он тоже с такой примерно силой. «Эй, Денис-паша, давай один на один сразимся!» — кричит турок, конечно, толмач мне переводит. «Ах, думаю, чего ж не сразиться! Шашка востра, конь резвый». Говорю казакам, чтоб отъехали подалее, но глаз с меня не спускали: в случае, если турки подлость какую учинят, чтоб мигом подоспели. Отъехали и турки. Остались мы вдвоём, в сотне, а может, чуток и поболее саженях друг от друга. Прокричал он что-то страшное и на меня! Сабля в руке сверкает. А я тоже вырвал саблю — и к нему. Знаю, силой его не одолеть, нужно брать вёрткостью да хитростью. Рубанул он раз, я увернулся, а после полоснул и я, но не по нему, а по поводьям. Уж такого паша никак не ожидал. Вроде бы сам на коне, а в деле — чурка. Конь-то без управления, с ним никак не совладать! От неожиданности турок чуть с седла не брякнулся, да вовремя схватился за шею коня. И тикать! Я — за ним. Он мчится, схватился одной рукой за гриву, а второй бьёт конька саблюкой плашмя, чтоб скорей нёсся. Да ту саблю и выпустил из рук. С умыслом или как, не знаю. Только остался он безоружный. Ну а безоружного, известное дело, не бьют... Так и умчался он.