Герберт Уэллс
Шрифт:
H.H. Иорданский (доктор биологических наук):
«В молодости я считал Уэллса своим любимым писателем. Он был мне как-то особенно близок. Сначала это, вероятно, определялось увлекательностью сюжетов его фантастических произведений, в которых необычные, невероятные события (вроде нашествия марсиан) описывались на фоне точно переданных картин обычной действительности, оживлялись бытовыми деталями, которые делали самые фантастические явления удивительно яркими. В фантастических ситуациях герои Уэллса ведут себя естественно, то есть так, как можно ожидать от реальных людей. Такое можно сказать лишь о немногих писателях-фантастах, большинство из которых, увы, не очень-то хорошо владеют словом, полагаясь более на увлекательность своего замысла, чем на художественность воплощения. Уэллс в лучших произведениях удачно сочетал и
Фантастика для Уэллса была не самоцелью, а особым методом анализа многих важнейших проблем, стоящих перед человечеством или обнаруживающих тенденцию к опасному развитию в будущем. Среди них, в частности, всегда актуальна проблема дальнейшего развития человеческого общества и его оптимальной организации. Мне всегда импонировали идеи Уэллса об эволюционном пути развития социального прогресса, основанном на распространении просвещения и идей социального равенства и коллективизма под контролем интеллектуальной элиты общества, в первую очередь — научной интеллигенции. Уэллс в равной мере негативно относился и к «вольному капитализму» и к идеям революционного переустройства общества под контролем «диктатуры пролетариата». В романе-притче «Остров доктора Моро» очеловеченные животные восстали против людей, поддерживавших порядок бичами и угрозой возвращения в «Дом страдания»; освободившись от гнёта, люди-животные становятся свободными — но быстро теряют человеческий облик. С другой стороны, в романах, таких как «Машина времени», «Когда Спящий проснётся», «Тоно-Бэнге», Уэллс показал, что в капиталистическом обществе совершенно закономерно углубляется социальное расслоение с его гибельными последствиями, а основные принципы организации — частная собственность и неограниченная свобода предпринимательства — способствуют развитию у людей индивидуализма, социальной безответственности, филистерского равнодушия, цинизма и ханжества. Впрочем, настоящее понимание этих взглядов Уэллса для меня пришло гораздо позднее, — когда нашей стране пришлось на собственном опыте познакомиться с «либеральной капиталистической моделью» общественного устройства, как с лицевой, так и с оборотной её стороной…
В творчестве Уэллса есть категория произведений, выглядящая несколько неожиданно среди романов, посвящённых крупным социальным проблемам. Это милые волшебные сказки, адресованные детям и взрослым — «Волшебная лавка», «Дверь в стене», «Искушение Харрингея», «Видение Страшного суда» и др. Всегда окрашенные мягким юмором, они сохраняют необыкновенное обаяние для читателей всех возрастов и открывают совершенно особую (по крайней мере, для меня) сторону литературного таланта Герберта Уэллса».
Тень будущего
В 1930 году Уэллс выпустил роман, опять обративший на себя внимание самых разных критиков: «Самовластье мистера Парэма» («The Autocracy of Mr. Parham»).
Сэр Басси Вудкок, человек чрезвычайно богатый, приглашает мистера Парэма, человека чрезвычайно образованного и прогрессивного, на спиритический сеанс. Сэр Басси — чистейшей воды авантюрист, а кому, как не богатому авантюристу, служить связующим звеном между высокой мыслью и низменной действительностью? Отец его был лондонским извозчиком, мать — сиделкой в туберкулезной больнице в Хэмпстеде, но сам он никогда не хотел мириться с подобной участью; он с четырнадцати лет обдумывал весьма честолюбивые замыслы. Ну а что касается мистера Парэма, то он — философ, историк; его перу принадлежат глубокие исследования, посвященные кардиналу Ришелье. Этого государственного деятеля мистер Парэм постиг с редкостной глубиной. Кроме того, он читал специальные курсы по различным проблемам истории; подготовил томик своих эссе; был главным редактором популярной фосдайковской серии «Философия истории»; время от времени писал рецензии на выдающиеся научные работы, и эти рецензии (подчас безобразно сокращенные и изуродованные) появлялись в «Империи», «Философском еженедельнике» и «Георгианском обозрении». Человеку, столь любящему историю и философию, конечно, мучительно было сознавать, что в нынешнем хаосе не найти ни подлинной истории, ни подлинной философии.
Но как начать историю заново?
Как построить империю, в которой не будет больше хаоса?
Можно принимать спиритизм, а можно не принимать, это, как говорится, личное дело каждого, но случилось невероятное: во время спиритического сеанса эманация сверхчеловека, вызываемого собравшимися, вселяется в тело философа и историка мистера Парэма.
И в Британии появляется сильная рука.
И происходит это очень и очень вовремя.
«Англия устала от парламентского правления,
устала от консерваторов, которые не желали свести к минимуму налоги на собственность и на предприятия, и от либералов, которые и не думали по-настоящему заботиться о росте вооружений при малых расходах, устала от бестолковой свары либералов с лейбористами, устала от призрака растущей безработицы, устала от народного образования, религиозных споров и неустойчивости в делах, разочаровалась в мирной жизни и измучилась ожиданием войны, стала неврастеничной, болезненно чувствительной и глубоко несчастной. Газеты, которые она читала, нападали на правительство, но не поддерживали оппозицию. Политика не могла обойтись без выпадов против личностей, но все эти личности были либо явно недостойные, либо добросовестно тупые. Все обливали друг друга грязью.Торговля шла через пень-колоду, новое изобретение — говорящее кино — оказалось ужасным разочарованием, излюбленное развлечение на лоне природы — крикет — становился день ото дня скучнее, и всех сводил с ума откровенный страх перед испанкой. Только примешься за какое-нибудь дело, а испанка тут как тут. Критики и литераторы поощряли любое несогласие со старыми взглядами и не поддерживали надежд на перемену к лучшему. Превыше всего ставился бесцельный скептицизм. Никто, казалось, не знал, к чему стремиться и что делать. Падала рождаемость, и смертность тоже падала, — и то и другое свидетельствовало о всеобщей нерешительности. Погода тоже стояла унылая, ненадежная. Власть постепенно перешла из рук пусть вялого, но преданного консервативного большинства, верного славным традициям расширения империи, в руки приверженцев туманного и сентиментального идеализма, в который никто не верил…»
И вот тут-то и появляется Верховный лорд — в хрупкой оболочке благородного мистера Парэма. Когда на общем собрании Объединенных Патриотических обществ, созванном в Альберт-холле, мистер Парэм поднялся на трибуну, его никто не знал, кроме нескольких сторонников, а заканчивал он свою речь уже Вождем национального возрождения.
«Я стою за вещи простые и ясные: за короля и отечество, за религию и собственность, за порядок и дисциплину, за пахаря на земле, за всех, кто делает свое дело и исполняет свой долг, за правоту правых, за святость святынь — за извечные устои человеческого общества!»
Разумеется, сэр Басси поддерживает все начинания Верховного лорда, а имперский поэт-лауреат мистер Бладред Хиплинг слагает в честь новоявленного диктатора торжественный гимн, а мистер Бернадин Шо наводняет газеты восторженными письмами, в которых ставит мистера Парэма намного выше Муссолини…
И разражается долгожданная война.
Уэллс любил описывать боевые действия.
«Серый рассвет Атлантического океана застал обе эскадры в виду друг друга — их разделяла только полоса нейтральных вод шириной мили в три, не больше. Линкоры шли в кильватерном строю, между ними оставалось более чем достаточно места для маневрирования. Строй американской эскадры возглавлял «Колорадо», следом шел «Мэриленд», потом «Западная Виргиния»; за ними, ближе к колонне англичан, шли «Айдахо», «Миссисипи» и «Нью-Мексико»; далее следовали «Калифорния», за ней еще по меньшей мере семь линейных кораблей…
Когда в утренних лучах плотная завеса тумана рассеялась, выступили впереди какие-то синеватые громады. Сперва они были темные, потом на них проступили отдельные блестящие полосы и засверкали, заискрились. Длинная вереница айсбергов, словно выстроившихся по росту, наискось пересекала линию курса огромной британской эскадры не далее чем в четырех милях от передовых кораблей. Айсберги возникли из тумана подобно третьей армаде, враждебной англичанам, преграждая им путь. Словно сам дух Севера выступил на стороне американцев. По сравнению с этими громадами приближающиеся стальные левиафаны казались просто скорлупками…»
«Роман, который я только что прочел, — писал Уэллсу в августе 1930 года советский посол в Британии И. М. Майский, — напомнил мне, что я давно не писал Вам. Если не ошибаюсь, последнее письмо было послано Вам из Японии, около двух лет тому назад. В нем я критиковал Вас за то, что Вы сформулировали как «усовершенствование коммунизма» — на титульном листе «Легального заговора». Два года в наше время это немалый срок, поэтому я взял на себя смелость прервать молчание.
Во-первых, о Вашем романе.
Я считаю, что это замечательная книга.
Мистер Парэм выписан превосходно. Я встречался с людьми такого типа, когда был в Англии. Джерсон получился ничуть не хуже: идиотов-милитаристов такого сорта можно найти в любой стране. Сэр Басси — новое явление; с такими я близко не встречался, но вы изобразили его так реалистично, что я готов поверить, хотя… Но об этом чуть позже… Весь заговор описан великолепно. Политические измышления мистера Парэма чрезвычайно интересны и типичны, а его речь о России является одним из самых впечатляющих мест в романе…»